Аромат его души

Глава 13

После его ухода я еще долго стояла посреди лавки, прижимая к себе деревянный цветок. Он был гладким, легким и пах лесом и чем-то еще — самим Сирианом. Его сосредоточенностью, его терпением. Впервые за много лет у меня в руках было не воспоминание, а его осязаемое воплощение.

Утром, после бессонной, но счастливой ночи, я долго думала, куда его поставить. Я не хотела прятать его в своей комнате, где его никто не увидит. Я хотела, чтобы он был здесь, в лавке, в центре моей жизни. Я расчистила место на своем рабочем столе, прямо перед собой, убрав в сторону несколько ступок и стопку старых рецептов. Теперь, когда я сидела за работой, мой взгляд постоянно натыкался на него.

Весь день я была сама не своя. Я была рассеянной, но счастливой. Обслуживая покупателей, я то и дело ловила себя на том, что просто смотрю на него и улыбаюсь. Глупо, наверное, так радоваться деревяшке. Но для меня это было не просто дерево. Это был жест. Самый громкий из всех, что он когда-либо делал. Он услышал мою боль и не отвернулся, не пожалел. Он взял свои инструменты и создал для меня то, что я потеряла.

Я улыбалась, перебирая сушеные цветы. Улыбалась, отвешивая кому-то корень валерианы. Улыбалась, подметая пол. Эта тихая, светлая радость переполняла меня изнутри, и мне казалось, что вся лавка светится вместе со мной.

Сириан пришел, как обычно, вечером, когда я уже собиралась вешать на дверь табличку «Закрыто». Он вошел и сразу заметил лотос на моем столе. Я увидела, как его взгляд на долю секунды задержался на цветке, но он ничего не сказал. Он просто молча прошел к нашему рабочему уголку.

— Продолжим? — спросила я, и мой голос был полон энтузиазма, которого я не чувствовала вчера.

Он кивнул.

Мы снова выставили на стол наши вчерашние неудачные попытки. Я брала один флакон за другим, вдыхала ароматы. Они все еще были красивыми, но чужими.

— Может, мы вчера слишком усложняли? — сказала я задумчиво, глядя на деревянный лотос. — Счастье ведь… оно простое. Как… как запах свежеиспеченного хлеба. Или теплого дома в холодный день.

Я оглядела свои полки. Мой взгляд упал на баночку с палочками корицы. Я всегда добавляла ее в зимний чай, чтобы согреться.

— А что, если…? — я взяла одну палочку и растерла ее в ступке. По лавке тут же поплыл пряный, теплый, уютный аромат.

Я взяла одну из наших вчерашних смесей — ту, что пахла липовым цветом и сандалом. Она была самой близкой, самой теплой. И, повинуясь внезапному порыву, я добавила в нее крошечную каплю эссенции корицы. Просто для тепла. Для уюта. Для ощущения дома, которое я так отчаянно искала.

Я взболтала флакон и поднесла к носу. Запах стал другим. Более живым, более домашним. Все еще не он. Но… что-то в нем было. Какая-то искорка.

— Попробуй, — сказала я и протянула флакон Сириану.

Я не ждала от него прорыва. Я просто хотела поделиться. Это был уже не сеанс. Это была наша общая работа.

Он взял флакон. Закрыл глаза. Вдохнул. Раз. Потом еще раз, глубже.

Он стоял так несколько секунд. Я затаила дыхание. Когда он открыл глаза, в них было то же удивление, что и в тот вечер, когда он почувствовал запах моих волос. Но на этот раз оно было сильнее, осознаннее.

Он посмотрел не на флакон. Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд был таким ясным и пронзительным, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Корица, — вдруг отчетливо сказал он.

Это было не предположение. Это было утверждение. Он не просто почувствовал запах. Он распознал его, вычленил из сложной композиции. Его чувства возвращались.

Я хотела что-то сказать, улыбнуться, но не успела.

Он не отводил взгляда. Я видела, как в глубине его серых глаз что-то происходит. Словно лед, который так долго сковывал его душу, начал трескаться.

— И еще… — продолжил он, и его голос дрогнул. — Радость.

Он произнес это слово с удивлением, с неверием, словно пробовал его на вкус.

— Кажется, я чувствую радость.

Слово «радость» прозвучало в тихой лавке, как забытая мелодия. Оно было сказано с удивлением, почти с недоверием, словно Сириан наткнулся на незнакомый предмет в собственном доме. Я стояла и смотрела на него, и весь мир, все мои колбы, травы и книги, растворился. Остались только мы двое и это хрупкое, новорожденное чувство, которое он впервые за долгое время смог назвать по имени.

Мое сердце сделало какой-то сумасшедший кульбит. Это была не моя победа. Я не чувствовала гордости за себя, как за мастера, который наконец подобрал правильный рецепт. Нет. Это было что-то совершенно другое. Меня захлестнула волна такого чистого, такого пронзительного счастья за него, что стало трудно дышать.

Он смог. Он почувствовал. Ледяная пустыня, в которой он жил так долго, вдруг озарилась крошечной, теплой искоркой. Я, которая всего лишь смешала корицу с липовым цветом, стала свидетелем чуда. Настоящего чуда возрождения человеческой души.

Я смотрела на него, на его растерянное лицо, на удивление в его серых глазах, и не могла сдержаться. Я не заплакала от горя или отчаяния, как тогда, когда рассказывала ему про маму. В моих глазах просто накопилось слишком много света, слишком много тепла, и оно нашло единственный возможный выход.

Одна слезинка, горячая и тяжелая, скатилась по щеке. За ней вторая. Я не пыталась их утереть. Я просто стояла и плакала молча, от счастья за него.

Сириан смотрел на меня, и его первоначальное удивление сменилось растерянностью. Он, наверное, не мог понять. Он говорит о радости, а я плачу. Это было нелогично.

— Арвен? — тихо позвал он, и в его голосе прозвучала тревога. — Я… я сказал что-то не то?

Я только покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Я попыталась улыбнуться сквозь слезы, чтобы он понял, чтобы он не испугался, но улыбка получилась кривой и жалкой.

Он видел мои слезы. Он сделал крошечный, почти незаметный шаг ко мне. И поднял руку.

Движение было медленным, нерешительным, словно рука ему не принадлежала и он сам не был уверен, что хочет сделать. Я видела, как напряглись его плечи. Я видела, как он борется с собой, со своими привычками, со своей броней, которую он носил так долго, что она, должно быть, уже вросла в кожу. Преодолевал барьер, который сам же воздвиг между собой и всем миром.