Аромат его души

Глава 24

Ночь фестиваля стала для нас невидимой чертой. Что-то изменилось. Близость, которая до этого робко пробивалась сквозь толщу его молчания и моей осторожности, теперь стала воздухом, которым мы дышали. Его рука, державшая мою у темной реки, его слова о звездах, которые он снова видит, — все это осело в моей душе тихой, уверенной радостью.

Теперь в наших вечерах не было нужды. Он приходил не за лечением. Он приходил просто потому, что хотел быть здесь. Иногда мы говорили, иногда молчали, и это молчание было уютным, как старое шерстяное одеяло. Он исцелился. Его взгляд стал ясным, спина прямой, а в движениях больше не было той надломленности, которая так ранила мое сердце в первые дни нашего знакомства.

И тогда фокус сместился.

Теперь, когда ему больше не нужно было спасать себя, он захотел помочь мне.

Все началось с моего старого альбома для зарисовок. Я как-то вечером достала его, чтобы добавить туда новый эскиз редкого горного мха, и случайно открыла на той самой странице. На странице с лунным лотосом. Рисунок, сделанный когда-то рукой моей матери. Единственная ниточка, связывающая меня с прошлым, которое я почти не помнила.

Сириан сидел в своем кресле и читал, но поднял глаза, когда я замерла над раскрытым альбомом.

— Это он? — тихо спросил он.

Я кивнула.

Он встал, подошел и заглянул мне через плечо. Я так привыкла к этому рисунку, что уже не замечала деталей. Но он всматривался в него с невероятной сосредоточенностью. В тонкие линии лепестков, в сложный узор тычинок, в странный, неземной изгиб стебля.

— Можно? — спросил он, протягивая руку.

Я отдала ему альбом. Он сел обратно в кресло и положил его на колени. И следующие несколько часов он просто смотрел на этот рисунок. Он не листал страницы, не отвлекался. Он изучал его так, словно пытался прочесть скрытое в нем послание.

Я занималась своими делами, переливала настойки, раскладывала травы, но все время чувствовала на себе его сосредоточенный взгляд, направленный на мое прошлое. Это было странное чувство. Словно он пытался распутать узел, который я сама уже давно отчаялась распутать. Во мне боролись два чувства: слабая, трепещущая надежда и привычный страх разочарования. Я столько раз пыталась найти сведения об этом цветке, столько книг перелистала в лавке Сефиры, но все было тщетно. Лунный лотос оставался лишь красивой фантазией моей матери.

Вечер сменился ночью. Я зажгла еще несколько свечей. Сириан все сидел, погруженный в изучение рисунка. Я поставила перед ним кружку горячего чая с мятой, но он, кажется, даже не заметил. Его брови были слегка сдвинуты, губы плотно сжаты. Он был там, в своих воспоминаниях, пытаясь найти что-то для меня.

Я уже почти смирилась с тем, что и эта попытка окажется напрасной. Я убирала со стола, готовясь закрывать лавку, и в наступившей тишине был слышен только треск свечей и шелест моих движений.

— Я вспомнил, — вдруг сказал он.

Голос был тихим, немного хриплым, как у человека, который долго молчал. Но для меня он прозвучал как раскат грома.

Я замерла с пустой колбой в руке и обернулась.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было задумчивости. Там горел огонь открытия.

— Лира, — произнес он, и я поняла, что ему стоит огромного труда назвать это имя. Имя одной из его погибших воинов. — Наш отрядный маг… она рисовала такой же.

Мое сердце остановилось. Я шагнула к нему, боясь дышать, боясь спугнуть это хрупкое, только что всплывшее из глубин памяти видение.

— Она говорила, — продолжил он, снова посмотрев на рисунок, — что он растет только там, где магия земли соприкасается с «памятью неба».

«Память неба».

Эти два слова крутились у меня в голове всю ночь. Я почти не спала, снова и снова повторяя их, пытаясь разгадать, как ребус. Что это могло значить? Какая-то метафора? Поэтический образ, понятный только магам? Или прямое указание? Надежда, такая хрупкая и почти забытая, разгорелась во мне с новой силой. Это была первая настоящая зацепка за все эти годы. И ее дал мне Сириан.

Утром мы почти не говорили. Нам не нужны были слова. Мы позавтракали остатками вчерашнего хлеба и сыра в уютном молчании, и я видела по его лицу, такому же сосредоточенному и серьезному, как накануне вечером, что он тоже думает об этом.

— В книжной лавке Сефиры такого не найти, — сказала я, убирая со стола. — Нам нужны старые книги. Очень старые.

— Городская библиотека, — кивнул он.

Городская библиотека была моим любимым местом в детстве, после маминой лавки. Она располагалась в старом, приземистом здании с толстыми стенами и узкими окнами, и внутри всегда пахло старой бумагой, кожаными переплетами и пылью веков. Хранитель библиотеки, седой и сутулый господин Элиас, знал меня с тех пор, как я едва доставала до нижних полок, и разрешал мне бродить по архивам, куда обычным посетителям вход был воспрещен.

Мы вошли в гулкую тишину, которую нарушал только скрип половиц и шелест переворачиваемых страниц. Воздух был прохладным и неподвижным, пылинки танцевали в редких лучах света, пробивающихся сквозь запыленные стекла.

Господин Элиас, увидев нас, удивленно приподнял очки. Особенно его удивило присутствие Сириана. Но когда я объяснила, что мы ищем сведения по древней геомантии и астрологии для одного моего исследования, он лишь понимающе хмыкнул и махнул рукой в сторону самого дальнего, самого темного зала.

— Ищите, дети мои. Только будьте осторожны, некоторые фолианты старше меня самого.

Это было наше новое общее дело. Он взял на себя карты и атласы, а я погрузилась в отдел магии и древних знаний. Мы работали за большим дубовым столом в самом конце зала. Время текло незаметно. Сириан приносил мне тяжелые, покрытые пылью свитки и раскладывал их на столе. Я перелистывала пожелтевшие, ломкие страницы старых книг, вчитываясь в выцветшие строки.

Наши головы почти соприкасались, когда мы склонялись над очередной картой. Его рука случайно касалась моей, когда мы тянулись к одному и тому же фолианту. Я чувствовала его ровное дыхание рядом, и эта близость была такой естественной, такой правильной. Исчезли последние остатки неловкости. Мы были командой, партнерами, идущими по одному следу.