Аромат его души

Глава 32

Запах моего аромата «Надежды» еще долго витал в воздухе, смешиваясь с запахом ужина. Я готовила простое рагу из овощей и грибов, которое Сайлас принес нам вместе с молоком. Я добавляла травы, и впервые за долгое время я не просто следовала рецепту в своей голове — я чувствовала, как каждый аромат раскрывается, как они сплетаются в единую мелодию. Моя магия вернулась, и вместе с ней вернулся и вкус к жизни.

Сириан не ушел. После истории с теленком и разговора о запахе надежды, он, казалось, окончательно пустил корни в моем доме. Он сидел за кухонным столом, пока я готовила. Сначала он просто молча смотрел, как я режу овощи, но потом его руки, привыкшие к действию, нашли себе занятие. Он взял небольшой кусок полена, оставшийся для растопки, и свой острый нож. И начал вырезать.

Я наблюдала за ним краем глаза. Его движения были плавными, точными, уверенными. Из-под ножа выходили тонкие, пахнущие смолой стружки, которые падали на пол. Он был полностью поглощен этим занятием. Я не спрашивала, что он делает. Я просто наслаждалась этой картиной: теплый свет свечей, тихое бульканье рагу на плите и мужчина, который молча создает что-то из простого куска дерева. Мой дом никогда не был таким живым.

Когда рагу было почти готово, я заглянула ему через плечо. В его руках была маленькая, еще не до конца законченная фигурка птицы. Крылья были расправлены в полете, голова чуть наклонена. Это было так красиво и так неожиданно.

— Где ты научился? — тихо спросила я, чтобы не спугнуть момент.

Он не сразу ответил. Его нож сделал еще несколько точных, выверенных движений, срезая лишнее с крыла.

— Отец, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Он был лесничим. Мы жили на самой границе королевства, у леса. Он говорил, что у каждого дерева есть душа, и если слушать внимательно, оно само подскажет, кем хочет стать.

Он впервые говорил о своем детстве. Не о войне, не об академии. О времени до всего этого. Я замерла, боясь дышать, чтобы не прервать его.

— Долгими зимними вечерами мы сидели у огня, и он учил меня. У него были огромные, мозолистые руки, но он мог вырезать из дерева бабочку с такими тонкими крыльями, что казалось, она вот-вот улетит. — Он усмехнулся своим мыслям. — Он всегда сердился, когда я торопился. Говорил, что дерево не любит спешки. Что нужно чувствовать его, а не ломать.

Я представила эту картину: большой, сильный мужчина и маленький мальчик, склонившиеся над куском дерева при свете очага. Мальчик, который еще не знал, что его руки созданы не только для того, чтобы творить, но и для того, чтобы разрушать.

— А твоя мама? — осторожно спросила я.

Его руки на мгновение замерли. Он положил нож и незаконченную фигурку на стол. В наступившей тишине было слышно только, как потрескивает огонь в плите. Он посмотрел на свои ладони, словно видел на них что-то, чего не видела я.

— Она была… другой. Тихой. Она не была человеком, не до конца. В ее роду были эльфы. — Он поднял на меня глаза, и в них была тень старой, глубокой печали. — Я почти не помню ее лица. Но я помню ее голос. Она пела мне колыбельные на древнем наречии. О звездах, которые не гаснут, и о лесе, который помнит все. Ее песни были единственным, что могло меня успокоить, когда я был ребенком.

Я слушала его, и мое сердце сжималось от нежности и боли за него. Он делился со мной самым сокровенным — своими потерянными родителями. Как и я, он был сиротой. Но у него, в отличие от меня, были эти драгоценные осколки воспоминаний.

Я поставила на стол две тарелки с дымящимся рагу.

— Она бы тобой гордилась, — тихо сказала я, глядя на его лицо. На то, как он использует свои отцовские навыки, чтобы найти пропавшего теленка. На то, как он исцеляется. На то, каким человеком он становится.

Он поднял на меня взгляд. Долгий, глубокий, проникающий в самую душу. В его глазах больше не было тени. Там было что-то другое. Теплое и бесконечное.

— Она бы тебя полюбила, — так же тихо ответил он.

И эта простая фраза, сказанная в тишине моей кухни, значила для нас больше, чем любые клятвы в мире.