Аромат его души

Глава 35

Идиллия не могла длиться вечно. Я, наверное, знала это, но все равно оказалась не готова. Наша первая ссора случилась за день до ухода. Она была тихой, почти беззвучной, но от этого не менее острой.

Квартира была в состоянии организованного хаоса. В одном углу стояли новенькие, пахнущие кожей и дегтем ботинки, которые сделал для нас Гром. В другом — наши уложенные походные мешки. Я как раз проверяла свой «дорожный набор ароматурга», убеждаясь, что все флаконы плотно закрыты. Воздух был наполнен предвкушением, нетерпением и легкой тревогой.

Сириан раскладывал на полу свои вещи, методично проверяя каждую. Веревки, огниво, маленький котелок, его плащ… И вот тогда он достал его.

Я увидела его и замерла. Это был не тот нож, которым он чистил картошку или вырезал теленка из кустов. Это был его охотничий нож. Длинный, с тяжелой рукоятью и широким лезвием, которое даже в тусклом свете комнаты отбрасывало холодные блики. В его изгибе было что-то хищное. Это было оружие. Оружие, созданное, чтобы убивать.

— Ты ведь не собираешься брать его с собой? — спросила я, и мой голос прозвучал натянуто.

Сириан поднял на меня удивленный взгляд, словно я спросила, собирается ли он брать с собой ботинки.

— Конечно, собираюсь. Это необходимая вещь в походе.

— У тебя есть нож, — сказала я, кивнув на тот, что всегда был у него на поясе. — Он прекрасно справляется со всем.

— Это другое, Арвен, — терпеливо, как ребенку, начал объяснять он. — Это для защиты. В горах могут быть волки. Или медведь, разбуженный раньше времени. Мы должны быть готовы.

Холодок пробежал у меня по спине. Я знала, что он прав, с практической точки зрения. Но все мое существо противилось этому.

— Нет, — твердо сказала я. — Пожалуйста. Не бери его.

Он нахмурился, его лицо снова стало лицом капитана, а не мужчины, который ночью рассказывал мне легенды о звездах.

— Это не обсуждается. Я отвечаю за нашу безопасность.

— А я отвечаю за душу этого путешествия! — мой голос дрогнул, и я сжала кулаки. — Это… это не военный поход, Сириан. Это путь к наследию моей матери, к волшебному саду. Я не хочу брать с собой тень войны. Не хочу, чтобы рядом с моими лечебными бальзамами лежало то, что предназначено для насилия.

Он встал. Он был гораздо выше меня, и сейчас он смотрел на меня сверху вниз. В его глазах было недоумение и капля раздражения.

— Это наивно, Арвен. Твоя магия не остановит голодного волка, который решит, что мы — легкая добыча.

Его слова ударили меня, как пощечина. Они обесценивали все, во что я верила.

— Моя магия — это все, что у меня есть, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают злые, обиженные слезы. — И я верю в нее. Я верю, что мы идем с миром, и мир ответит нам тем же. Пожалуйста… Я прошу тебя.

Мы стояли друг напротив друга посреди комнаты, заставленной вещами для нашей новой жизни. И между нами повисло ледяное молчание. Я видела в его глазах борьбу: его солдатское прошлое, его инстинкты воина сражались с тем, что было между нами сейчас. Он не понимал меня. А я не могла принять его правоту.

Он отвернулся и прошелся по комнате. Потом остановился, провел рукой по волосам. Я видела, как напряжены его плечи. Я уже была готова к тому, что он скажет «нет», что он просто положит нож в мешок, и мне придется с этим смириться.

Но он подошел к ножу, лежавшему на полу. Поднял его. А потом, не глядя на меня, вложил в ножны и убрал в свой старый сундук, который оставался в лавке. Щелчок застежки прозвучал в тишине оглушительно громко.

Он повернулся ко мне. Его лицо было серьезным, в нем не было ни капли радости от примирения.

— Хорошо.

Я выдохнула, но он поднял руку.

— Но не потому что я согласен. А потому что твой покой для меня важнее.

Его слова — «Твой покой для меня важнее» — повисли в воздухе еще долго после того, как он их произнес. Они были тяжелее, чем его молчание, и громче, чем любой крик. Он не просто уступил мне. Он пожертвовал частью своего солдатского естества, своего понимания безопасности, ради меня. Ради моего наивного, как он считал, мира. И эта жертва была дороже любого согласия.

Вечер прошел в тишине. Но это была уже другая тишина. Не ледяная стена недопонимания, а хрупкое, тонкое стекло, сквозь которое мы оба боялись сделать резкое движение. Мы ужинали, почти не глядя друг на друга. Я чувствовала вину за то, что заставила его пойти против себя. А он, наверное, все еще считал меня неразумным ребенком.

Когда мы снова вернулись к сборам, напряжение немного спало. Рутина успокаивала. Я закончила со своим мешком и подошла к его. Он укладывал вещи с военной, спартанской аккуратностью: все лежало на своем месте, свернуто в тугие, компактные валики. Ничего лишнего. Ни одной вещи для комфорта.

Я начала перебирать его скудные пожитки. Мои пальцы скользили по грубой ткани его запасной рубашки, по мотку веревки, по огниву. И чем дольше я смотрела, тем сильнее во мне росло беспокойство.

— Это все? — спросила я, мой голос прозвучал слишком резко. — Это все теплые вещи, что ты берешь?

Он оторвался от своего занятия и посмотрел на тонкую шерстяную рубаху в моих руках.

— В горах ночи холодные. Днем может быть жарко, но как только солнце сядет…

— Мне хватит, — коротко ответил он, собираясь забрать рубашку.

— Нет, не хватит! — я прижала ее к себе. — Этого точно не хватит, если пойдет дождь или мы задержимся.

Я подошла к своему старому шкафу, в котором хранила вещи, оставшиеся от отца. Я достала оттуда его старую рубашку. Она была из толстой, мягкой шерсти, немного потертая на локтях, но невероятно теплая. Она пахла нафталином и воспоминаниями. Я без колебаний положила ее в мешок Сириана.

Он ничего не сказал, только смотрел, как я хозяйничаю.

— Ты совсем о себе не заботишься, — ворчала я, больше для себя, чем для него. Мои руки сами потянулись к нему. Он как раз застегивал свою походную рубашку, и воротник лежал криво. Я принялась его поправлять, расправлять складки. Мои пальцы коснулись его теплой шеи. — Горы не прощают такого легкомыслия. Нужно думать наперед. А ты… как будто специально ищешь себе трудностей.