Аромат его души

Глава 36

Утро нашего ухода было тихим. В квартире над лавкой все было убрано, наши скромные пожитки были упакованы в два походных мешка, стоявших у двери. Солнце только-только начинало освещать крыши домов, и город еще спал. Воздух был прохладным и чистым, он пах росой и обещанием долгого пути. Мы выпили по кружке чая, молча глядя друг на друга. Все слова были сказаны прошлой ночью. Теперь оставалось только действовать.

Но прежде чем уйти, мне нужно было сделать еще одно дело.

— Нам нужно зайти в одно место, — тихо сказала я.

Сириан ничего не спросил. Он просто кивнул, взял мой мешок так же, как свой собственный, и мы вышли из дома, который был свидетелем стольких перемен.

Мы направились не к городским воротам, а в противоположную сторону, к старому кладбищу на склоне холма. Я не была там много лет. В детстве я боялась этого места, а повзрослев, просто не видела смысла приходить. Что я могла сказать людям, которых не помнила? Что я могла чувствовать у безымянного камня?

Но теперь все было по-другому. Теперь у моей матери было имя.

Старые кованые ворота тихо скрипнули. Здесь, среди покосившихся надгробий, поросших мхом, царила глубокая, вековая тишина, которую нарушало лишь пение птиц. Мы прошли по узкой тропинке в самый дальний, заброшенный угол.

Вот оно. Место, которое мне когда-то показала старая Марта. Это был просто камень, обтесанный временем и ветрами, без единой буквы, без единого знака. Рядом рос дикий шиповник. Здесь, как мне сказали, похоронили моих родителей, чужаков, погибших при загадочных обстоятельствах.

Я подошла и опустилась на колени, касаясь пальцами холодного, шершавого камня. Сириан встал чуть позади, давая мне пространство, но я чувствовала его присутствие как нерушимую стену за спиной.

Что говорят родителям, которых не помнишь? Я не знала. Поэтому я просто начала говорить в своей голове.

«Мама. Лириэль. Папа… Я не знаю твоего имени. Но я здесь. Я жива. И я не одна».

Я мысленно познакомила их с Сирианом. Я рассказала им, что отправляюсь на поиски сада, который мама оставила для меня. Я не просила благословения. Я просто ставила их в известность. Я сообщала им, что их безымянная дочь обрела имя, прошлое и будущее.

Я достала из-за уха белую ромашку, которую хранила со вчерашнего дня. Она немного подвяла, но все еще была живой. Я положила ее на камень. Маленькое белое пятнышко на сером.

И в этот момент я услышала за спиной тихий шорох гравия.

Я обернулась. По тропинке к нам шла старушка Элинор. Самая строгая и неприступная женщина во всем городе, бывшая школьная учительница, чей взгляд, казалось, мог заморозить воду. Она всегда ходила в черном, и ее лицо было похоже на высушенное яблоко. Я вздрогнула, ожидая упрека за то, что мы нарушили утренний покой.

Но она не сказала ни слова. Она подошла, посмотрела на камень, на цветок, потом перевела свой острый, как игла, взгляд на меня. Я видела, как она изучает мое лицо, наши с Сирианом мешки.

А потом она молча протянула мне руку. В ее морщинистой, сухой ладони лежал маленький холщовый мешочек, туго перевязанный бечевкой.

Я растерянно посмотрела на нее, потом на мешочек.

— Семена, — сказала она, и ее голос был скрипучим, как старая дверь. — Из моего сада.

Я осторожно взяла мешочек. Он был тяжелым для своего размера. Внутри что-то тихо шуршало.

— Твоя мать тоже любила пионы, — добавила Элинор, не меняя сурового выражения лица. — Посади их там.

Я держала в руке маленький мешочек с семенами пионов, и он был тяжелее золота. Это был еще один обрывок прошлого, еще одна ниточка, протянутая от меня к моей матери через суровые руки старушки Элинор. Благословение. От той, от кого я его меньше всего ожидала.

Мы не пошли сразу к городским воротам. Мы обещали Сефире.

Ее книжная лавка в этот вечер превратилась в самую уютную таверну в мире. Сефира настояла на прощальном ужине, и когда она что-то настаивала, спорить было бесполезно. Она вытащила из своих закромов длинный стол, который обычно служил для разбора новых книг, накрыла его своей лучшей скатертью с вышитыми васильками и заставила свечами.

Атмосфера была совсем не похожа на проводы в опасный путь. Не было ни слез, ни тревожных наставлений. Это было похоже на проводы в долгожданный отпуск, на семейный праздник.

Пришли все. Гром, отложив свой молот, сидел во главе стола и выглядел непривычно чистым, хотя и все таким же хмурым. Рядом с ним, постоянно краснея и что-то бормоча, примостился пекарь Лео, который принес под мышкой огромный, еще теплый каравай, от которого шел умопомрачительный запах. Пришел даже старый библиотекарь Элиан, чьи глаза мудро светились за стеклами очков. Он принес с собой бутылку старого, терпкого вина из монастырских подвалов.

И конечно, была Сефира. Она летала по лавке, как взволнованный мотылек, следя, чтобы у всех были полные тарелки и бокалы. Она приготовила огромную запеченную курицу с травами, от аромата которой у меня кружилась голова.

Было много смеха. Гром рассказывал байки из своей шахтерской юности, которые заставляли краснеть даже Лео. Элиан делился забавными историями о читателях, которые засыпали в самых неподходящих местах библиотеки. Сефира пыталась заставить Сириана пообещать, что он прочитает в дороге хотя бы один из припасенных ею любовных романов, на что он лишь качал головой с такой улыбкой, от которой мое сердце таяло.

Я сидела рядом с ним, и меня переполняло чувство такой благодарности, что хотелось плакать. Это была моя семья. Странная, разношерстная, собранная из совершенно разных людей, но моя. Люди, которые приняли меня, которые полюбили его. Люди, которые будут ждать нашего возвращения. Я смотрела на их лица в теплом свете свечей и понимала, что иду в этот путь не только за своим прошлым. Я иду за тем, чтобы у нас было будущее здесь, с ними.

Когда ужин подошел к концу, и смех немного утих, Гром поднялся. Он вышел из-за стола и вернулся с двумя свертками из грубой ткани. В лавке стало тихо.