Аромат его души

Глава 38

Ночь после его исповеди у камня была мирной. Мы спали глубоко, без снов, словно само время дало нам передышку перед долгой дорогой. Утром в квартире царила тишина, наполненная запахами кожаных ремней, чистого полотна и едва уловимым ароматом пыли, потревоженной нашими сборами. Все было готово. Наши два походных мешка, теперь уже не просто набор вещей, а два маленьких, самодостаточных мира, стояли у двери.

Мы не торопились. Выпили по чашке чая, сидя за кухонным столом, на котором больше не было ни письма, ни карт. Только две пустые чашки.

— Нужно проверить все в последний раз, — сказал Сириан, и в его голосе была привычная практичность.

Это было разумно. Мы опустились на пол рядом с нашими мешками и расстегнули их. Сириан быстро и методично пробежался взглядом по своим вещам — все было на месте, уложено с военной точностью. Я же открыла свой рюкзак и еще раз, скорее по привычке, чем по необходимости, коснулась каждого предмета. Вот мешочек с лечебными бальзамами. Вот семена пионов от Элинор, завернутые в отдельный кусок ткани. Вот флакон с ароматом «Дома», который я приготовила для себя, и флакон с запахом корицы для него. Все было здесь. Все, что нам могло понадобиться.

И тут я почувствовала на себе взгляд.

На подоконнике, умываясь, сидела Рыжая. Уличная кошка, которую я прикармливала уже больше года. Она была худой, с порванным ухом, но с невероятно умными зелеными глазами. Она никогда не заходила в дом дальше порога, сохраняя свою дикую независимость, но каждое утро ждала меня у двери за своей порцией молока.

Она спрыгнула с подоконника, грациозно, как маленькая рыжая тень, и подошла к моему открытому рюкзаку. Она с любопытством заглянула внутрь, понюхала край. Я улыбнулась.

А потом она, без всяких колебаний, легко запрыгнула внутрь. Прямо в мой рюкзак. Она покрутилась на месте, устраиваясь поудобнее, и свернулась тугим, пушистым клубком прямо на моей запасной рубашке. И тут же из рюкзака донеслось громкое, тракторное мурлыканье. Она не просто залезла внутрь. Она устроилась спать. Словно заявляя свои права на это место. Словно не желая меня отпускать.

Я замерла. И тут меня накрыло.

Вся та решимость, все волнение перед дорогой, вся радость от предстоящего пути — все это на мгновение отошло на второй план. В этот момент я почувствовала всю тяжесть расставания. Я оставляла свой дом. Свою лавку. Свою привычную жизнь. Даже эту маленькую, независимую кошку, которая, оказывается, считала меня частью своего мира.

Слезы сами собой навернулись на глаза, и я ничего не могла с этим поделать. Они потекли по щекам, горячие и соленые. Это было так глупо — плакать из-за кошки в рюкзаке. Но это была последняя капля.

Сириан, который уже застегнул свой мешок, увидел мое состояние. Он молча подошел и сел на корточки рядом. Он не пытался меня утешить, не говорил, что все будет хорошо. Он просто был рядом, и в его взгляде было все понимание мира.

Я протянула руку и погладила теплый, вибрирующий от мурлыканья рыжий бок. Кошка лишь сильнее зажмурилась от удовольствия.

И я рассмеялась. Этот смех был тихим, сдавленным и влажным от слез. От абсурдности и трогательности этой сцены.

— Тише, моя хорошая… — прошептала я, продолжая ее гладить. — Нельзя. Нам пора идти.

Я посмотрела в ее приоткрытые зеленые глаза, в которых не было ни капли понимания, только безмятежное кошачье счастье.

— Я обещаю, я очень скоро вернусь.

Сириан очень осторожно, двумя руками, вынул сонную Рыжую из моего рюкзака. Она недовольно мяукнула, но не выпустила когтей. Он опустил ее на пол, и она, потянувшись, тут же направилась к блюдцу с молоком, которое я оставила для нее на прощание. Это был наш последний ритуал, последнее «прости» нашему дому.

Я затянула ремни своего мешка, чувствуя, как внутри все сжимается от смеси печали и решимости. Сириан уже стоял у двери, его собственный рюкзак казался естественным продолжением его сильной спины. Он протянул мне руку. Я взяла ее, и его уверенное пожатие успокоило дрожь в моих пальцах.

Последний взгляд на нашу маленькую квартиру. На стол, за которым мы пили кофе. На кресло, в котором он читал. На полку, где стояли мои травы. Я вдохнула этот воздух в последний раз, пытаясь запомнить его.

Щелчок замка прозвучал в утренней тишине оглушительно громко. Я прижалась ладонью к старому дереву двери, прощаясь. И мы пошли.

Солнечная Гавань еще спала. Прохладный, влажный воздух пах рекой и остывшими камнями. Наши новые ботинки, подарок Грома, непривычно гулко стучали по пустым мостовым, и этот звук был единственным, что нарушало предутреннюю тишину. Дома стояли темными тенями, окна были похожи на закрытые глаза.

Мы шли по главной улице. Мимо пекарни, из трубы которой еще не шел дым. Мимо лавки тетушки Марты с ее пустыми яблочными лотками. Мимо моего собственного дома, который теперь тоже стоял темный и тихий.

И тогда я увидела.

Впереди, на другой стороне улицы, в окне книжной лавки Сефиры горел теплый, желтый свет. Он был похож на маленький маяк во тьме. Я знала, что она там. Сидит в своем кресле, пьет чай и смотрит нам вслед.

А чуть дальше, у поворота, в маленьком окошке над кузницей Грома тоже светилось. Тусклый, красноватый огонек, похожий на не остывший за ночь уголек. Он тоже не спал.

Мое горло сжалось. Они не вышли нас провожать, не стали устраивать сцен. Они просто зажгли свет, чтобы мы знали, что они с нами. Чтобы мы не уходили в темноте и одиночестве.

Мы не остановились. Не помахали. Мы просто шли, и я чувствовала тепло их молчаливого прощания на своей спине.

Вот и старый городской мост. Его камни были влажными от росы, а внизу тихо журчала темная вода. Мы пересекли его, и стук наших шагов изменился, стал глуше. Мы покинули город.

На другом берегу Сириан остановился. Он не обернулся, но я знала, что он ждет. Он давал мне этот момент.

Я повернулась.

И у меня перехватило дыхание. Первые лучи солнца как раз коснулись города. Они пробились из-за дальних холмов и залили все золотом. Крыши домов, шпиль ратуши, верхушки деревьев — все сияло теплым, мягким светом. Мой родной город, который я столько раз видела серым и обыденным, в этот миг прощания казался сказочным, золотым королевством.