Аромат его души

Глава 39

Шаг за шагом мы отдалялись от Солнечной Гавани. Первые несколько часов мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Дорога вилась среди холмов, еще зеленых и пологих, покрытых густой травой, блестящей от утренней росы. Воздух был свежим и чистым, он пах землей, клевером и дальними лесами.

Я думала, что буду постоянно оглядываться, но я этого не делала. Мой взгляд был устремлен вперед, на широкую спину Сириана, который шел чуть впереди, и на дорогу, разворачивающуюся перед нами, как свиток с неизвестным текстом. Новые ботинки, сделанные Громом, сидели на ноге идеально. Они были прочными, но не натирали, и каждый шаг по неровной земле был уверенным. Я чувствовала себя защищенной, от пяток до самого сердца.

Мы не спешили. Сириан задавал ровный, размеренный темп, который не выматывал. Мы останавливались, чтобы напиться воды из фляги, и он показывал мне на птиц, называя их по именам по одному лишь щебету. Это был его мир, мир лесов и полей, и он знакомил меня с ним так же терпеливо, как когда-то знакомил со звездами.

К полудню мы сделали привал в тени старого раскидистого дуба. Мы ели хлеб, оставшийся от вчерашнего ужина, и сыр, который нам в дорогу дал Лео. Никогда еще такая простая еда не казалась мне такой вкусной. Усталость в ногах была приятной, а солнце, пробивающееся сквозь листву, грело плечи.

Мы почти не говорили, но это молчание не было тяжелым. Оно было наполнено стуком наших сердец, пением птиц, шелестом ветра. Мы были вдвоем, и этого было достаточно. Пейзаж вокруг медленно менялся. Холмы становились выше, на смену полям все чаще приходили густые рощи. Воздух становился прохладнее, в нем появлялся смолистый запах сосен.

Когда солнце начало клониться к западу, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, Сириан свернул с дороги к негромко журчащему ручью.

— Здесь остановимся, — сказал он.

Место было идеальным. Небольшая поляна, укрытая от ветра деревьями, с ровным участком травы и чистой, холодной водой под боком.

Я сбросила свой мешок на землю и с наслаждением вытянула гудящие ноги. Пока я умывалась в ледяной воде ручья, Сириан уже разводил костер. Он двигался быстро, без единого лишнего движения. Собрал сушняк, высек искру, и вот уже веселые языки пламени взметнулись вверх, отгоняя подступающие сумерки. Он был в своей стихии. Это был не солдат на войне, а путник у своего очага.

Скоро над огнем уже булькал в котелке наш простой ужин — каша с сушеными грибами. Аромат, смешиваясь с запахом дыма, создавал невероятное ощущение уюта посреди дикой природы. Мы ели прямо из котелка, передавая друг другу ложку.

Когда темнота окончательно окутала нас, и над головой зажглись первые звезды, мы сидели у огня, закутавшись в одеяла. Треск поленьев, стрекот сверчков в траве и далекий ухающий крик совы — вот и вся музыка этого вечера.

Я смотрела на огонь, на пляшущие тени. А Сириан достал свой маленький нож и подобрал с земли ровную веточку. И снова, как тогда на кухне, он начал вырезать.

Я наблюдала за ним, за тем, как его сильные пальцы ловко управляются с крошечным куском дерева. Стружка тихо падала ему на колени. Я не спрашивала, что он делает, просто наслаждалась этим моментом покоя, этим первым вечером нашей новой жизни.

Через некоторое время он закончил. Он сдул последнюю стружку и протянул мне на раскрытой ладони то, что у него получилось.

Это была крошечная, не больше моего ногтя, фигурка кошки. Она свернулась клубком, точь-в-точь как Рыжая в моем рюкзаке сегодня утром. Детали были вырезаны так тонко, что можно было разглядеть и ушки, и хвостик, которым она себя укрыла.

Я осторожно взяла ее. Дерево еще хранило тепло его рук. Мое сердце замерло.

— Чтобы ты не скучала, — тихо сказал он, глядя на огонь.

Маленькая деревянная кошка теперь жила в кармане моей куртки. Я часто, сама того не замечая, опускала туда руку и касалась гладкого, теплого дерева. Это был мой маленький секрет, мой талисман, напоминающий о том первом вечере у костра. О том, что даже в этой дикой, необжитой местности у нас был свой очаг.

Прошло три дня. Мы следовали по шахтерской тропе, которую указал нам Гром. Она была узкой и порой довольно крутой, но она вела нас вперед, сквозь густые леса, которые становились все старше и величественнее. Воздух здесь был другим — он пах хвоей, влажным мхом и прелыми листьями. Цивилизация осталась далеко позади.

Мы вошли в удобный, спокойный ритм. Шли почти весь световой день, останавливаясь лишь для коротких привалов. Сириан шел впереди, его шаги были легкими и уверенными, он читал следы на земле, как я читала рецепты в своих старых книгах. Я шла за ним, и мое сердце было спокойно. Впервые в жизни я чувствовала себя не на обочине, а на своем пути.

В тот день, когда солнце стояло уже высоко, Сириан вдруг остановился. Он замер и поднял руку, призывая меня к тишине. Я тоже остановилась, напряженно вслушиваясь.

— Слышишь? — прошептал он.

Сначала я не слышала ничего, кроме шелеста ветра в верхушках сосен и нашего собственного дыхания. Но потом я уловила. Это был очень тихий, низкий, вибрирующий звук. Он не был похож ни на пение птиц, ни на гул насекомых. Это была… мелодия. Непрерывная, переливающаяся, словно кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала.

— Что это? — прошептала я в ответ.

— Не знаю. Но это не животное.

Он свернул с тропы, и я последовала за ним, пробираясь сквозь заросли папоротника. Звук становился все громче, все отчетливее. Он, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Через несколько минут мы вышли на небольшую, залитую солнцем поляну.

В самом ее центре лежал огромный валун, почти полностью покрытый толстым, бархатным слоем изумрудно-зеленого мха. Он выглядел древним, как сам мир. И мелодия исходила от него.

Я замерла в изумлении. Камень. Пел.

Сириан подошел к нему с благоговением, которого я раньше в нем не видела.

— Поющий камень, — выдохнул он, и в его глазах было удивление и узнавание. — Отец рассказывал мне о них. Я думал, это просто легенды.