Аромат его души

Глава 41

Встреча с Лунным Оленем оставила в воздухе след магии. После нее лес перестал быть для меня просто лесом. Теперь я видела его как живое, дышащее существо, полное тайн и древних чудес. Наш путь обрел новое измерение, и мы шли по нему уже не просто как путники, а как паломники, допущенные в святилище.

Но самой главной магией были наши вечера.

Каждый раз, когда мы разбивали лагерь, наш маленький костер становился центром вселенной. Днем мы были сосредоточены на дороге, на физическом усилии, на выживании. А ночью, когда внешний мир погружался во тьму, мы поворачивались друг к другу. И говорили.

Эти разговоры стали для меня важнее еды и сна. Здесь, у огня, под бескрайним звездным небом, мы снимали с себя всю броню. Не было больше ни капитана, ни сироты-ароматурга. Были только мы.

Я узнала о Сириане больше за эти несколько ночей, чем за все месяцы, что мы провели под одной крышей в Солнечной Гавани. Там он был человеком-загадкой, человеком-тенью. Здесь, в тишине леса, он раскрывался, как медленно распускающийся ночной цветок.

Он рассказывал мне о своем детстве до академии. О том, как они с отцом ставили силки на зайцев, и как однажды он сам попался в собственную ловушку и просидел в ней полдня, пока отец его не нашел. Он рассказывал это с такой легкой самоиронией, что я смеялась до слез.

Он рассказывал об академии. Не о битвах и славе, а о мелочах. О вечно голодных кадетах, которые воровали пироги с кухни. О суровом преподавателе фехтования, которого они за глаза звали «Старый Грымза». О своем единственном друге, высоком рыжем парне по имени Ивар, который мечтал стать лучшим лучником в королевстве и мог попасть в подброшенную в воздух монету.

— А что с ним стало? — тихо спросила я однажды.

Сириан долго молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах.

— Он погиб в том же бою, что и все остальные, — глухо ответил он. — Его стрелы кончились.

Я потянулась и накрыла его руку своей. Он не отстранился.

Я тоже говорила. Я рассказывала о своем одиноком детстве. О страхе перед другими детьми, которые дразнили меня из-за того, что я была ни на кого не похожа. О том, как я пряталась в своей лавке, находя утешение в запахах трав и масел.

Я поделилась своим главным страхом:

— А что, если я не найду этот сад? Или найду, а там… ничего нет. Просто заросший сорняками клочок земли. Что, если все это — просто красивая сказка, которую придумала моя мать, чтобы я не чувствовала себя такой одинокой?

— Тогда мы посадим там пионы, — просто ответил он, сжав мою руку. — И это будет наш сад.

Каждый такой разговор был похож на то, как если бы мы обменивались кусочками своих душ. С каждой историей, с каждым признанием мы становились ближе, роднее. Прошлое переставало быть набором болезненных шрамов и превращалось в общую историю.

В одну из ночей, когда воздух стал особенно холодным и горы казались совсем близко, я задала ему вопрос, который давно вертелся у меня на языке.

— Если бы не было войны… Если бы тебе не нужно было идти в академию… Кем бы ты стал? Что бы ты делал?

Я ожидала, что он скажет — лесничим, как его отец. Или охотником. Или плотником, ведь его руки так умело обращались с деревом.

Он долго молчал. Он взял с земли сухую палочку и начал чертить на земле какие-то замысловатые линии. Потом он бросил палочку в огонь и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое, что-то робкое и почти детское.

— Я всегда мечтал не о битвах, — тихо сказал он, и его голос был непривычно глухим. — А о том, чтобы строить корабли.

Его признание о кораблях изменило что-то в самом воздухе между нами. Всю следующую неделю, пока мы шли, я представляла его не с мечом в руке, а с топором плотника. Я видела его на берегу моря, пахнущего солью и смолой, а не кровью и сталью. Эта потаенная мечта, которой он поделился у костра, открыла мне его еще больше. Капитан Блэквуд, солдат, выживший там, где погибли все, на самом деле был мальчишкой, который хотел строить корабли, уходящие за горизонт. Эта мысль согревала меня. Она давала надежду на то, что после того, как мы найдем мое прошлое, у нас будет общее будущее, в котором есть место и для его мечты.

Шахтерская тропа, которой мы шли, закончилась. Она вывела нас к подножию гор, и теперь наш путь лежал через каменистые перевалы. Лес остался позади, сменившись скудной растительностью, цепляющейся за скалы. Воздух стал разреженным и холодным, а тишина — звенящей. Мы шли медленнее, каждый шаг требовал усилий. Ноги гудели от постоянного напряжения, но вид, открывавшийся с высоты, стоил того. Весь мир, казалось, лежал у наших ног, а впереди синели вечные льды.

Именно в тот день, когда я думала, что мои силы уже на исходе, мы вышли из-за очередного скального выступа. И я остановилась, как вкопанная.

Сириан, шедший впереди, тоже замер.

Перед нами, сколько хватало глаз, расстилалась долина. Не такая, как наша, не широкая и плодородная, а узкая и длинная, зажатая между двумя высокими горными хребтами. И она была нереально, невозможно зеленой. Словно кто-то взял кисть и нарисовал этот изумрудный оазис посреди серого камня. А в самом ее сердце…

В самом сердце долины стоял монастырь.

Я смотрела, не в силах вымолвить ни слова. Это было не просто здание. Это было чудо, выросшее из камня и мечты. Белые, изящные башни и шпили, тонкие, как иглы, устремлялись в самое небо. Они казались такими хрупкими, что, казалось, должны были вот-вот рассыпаться от порыва ветра, но они стояли. Они стояли здесь, возможно, уже тысячи лет, и их вершины, казалось, действительно касаются облаков. Все здание было окутано атмосферой такого глубокого покоя, что он чувствовался даже здесь, на расстоянии нескольких миль.

— Вот оно, — выдохнул Сириан.

Мы молча начали спуск в долину. Воздух здесь был совершенно другим. Чистый, прохладный, наполненный ароматами незнакомых мне горных цветов и влажного мха. Усталость куда-то ушла, сменившись трепетом и предвкушением. Мы шли по идеально ровной тропинке, выложенной гладкими белыми камнями, и чем ближе мы подходили, тем сильнее я ощущала тихую, спокойную магию этого места.