Аромат его души

Глава 43

Смех, который вырвался у меня, был похож на всхлип. Он был мокрым от слез, которые я не могла остановить. Я сидела на холодном каменном полу огромной библиотеки, прижимая к груди дневник матери, и смеялась и плакала одновременно. Образ великой, могущественной волшебницы, который я так долго выстраивала в своей голове, рассыпался в прах. И на его месте появилась она. Живая. Настоящая. Женщина, которая находила друзей в ворчливых грибах.

Сириан ничего не говорил. Он просто опустился на пол рядом со мной, его плечо было твердой и надежной опорой. Он подождал, пока первая волна эмоций схлынет, а потом тихо сказал:

— Здесь холодно. Пойдем к окну.

Он помог мне подняться и повел к одному из высоких стрельчатых окон. Подоконник был широким, как скамья, и на нем лежали мягкие подушки, словно кто-то знал, что здесь захочется сидеть часами. Мы устроились там, рядом друг с другом. Мягкий свет заливал страницы книги, лежащей у меня на коленях.

— Прочти мне, — попросил он, и его голос был тихим и бережным.

Я кивнула. Мои руки все еще дрожали, но я снова открыла дневник. Я должна была поделиться этим с ним. Это было так же важно, как дышать.

И я начала читать. Сначала мой голос срывался, слова путались, но потом он окреп. Это был уже не совсем мой голос. С каждой строчкой, с каждым элегантным изгибом букв я чувствовала, как в огромной тишине библиотеки оживает голос моей матери.

Это была не хроника великих свершений. Это была хроника жизни. Яркой, любопытной, наполненной до краев.

«Сегодня пыталась научить здешнего дрозда новой мелодии. Он посмотрел на меня с таким презрением, будто я предложила ему петь базарные частушки. Кажется, эльфийские дрозды — ужасные снобы».

Я хихикнула, и Сириан улыбнулся краем губ.

Я перевернула страницу. Там были зарисовки растений, которые я никогда не видела. Под каждым — не только название, но и ее личные, забавные комментарии.

«Лунный плющ. Светится в темноте, только если ему рассказывать на ночь сказки. Предпочитает героические, про драконов. От любовных историй начинает чахнуть. Не понимаю, что с ним не так».

Я читала и узнавала ее. Я узнавала в ней себя. Ту же страсть к растениям, то же желание не просто изучать их, а понимать, разговаривать с ними. Я читала о ее экспериментах с ароматами, и у меня перехватывало дыхание от узнавания.

«Запах отчаяния — это не горечь. Это запах пыли на давно забытых вещах. А запах надежды — это не сладость. Это аромат озона перед первой весенней грозой. Тонкий, почти неуловимый, но он обещает, что скоро все изменится».

— Это же… это мои мысли, — прошептала я, оторвавшись от страницы и посмотрев на Сириана. — Я думала точно так же.

Он молча кивнул, его глаза были полны тепла.

Она была не только ботаником и ароматургом. Она была невероятно живой. Она писала о том, как тайком от строгих монахов бегала босиком по ледяным горным ручьям. Писала о своем муже, моем отце.

«Сегодня мой человек снова принес мне цветок. Простой полевой колокольчик. Он не понимает, почему я плачу от радости, глядя на него. Он думает, это просто цветок. А я вижу в нем все его огромное, храброе, человеческое сердце, которое не боится любить эльфийку, говорящую с грибами».

Я читала, и образ моей матери становился все объемнее, все реальнее. Я чувствовала ее смех, ее удивление, ее любовь. Пустота, которая жила во мне всю жизнь, медленно заполнялась. Я больше не была безымянным обломком кораблекрушения. Я была ее дочерью.

Я листала дневник, страница за страницей, и время текло незаметно. Солнце переместилось, и свет в библиотеке стал золотым, потом оранжевым. Записи становились все более серьезными. Появились упоминания о растущей в мире тьме, о тревоге. И вот тогда я наткнулась на эту запись. Она была почти в самом конце. Ее почерк здесь был более решительным, каждая буква — как выкованная из стали.

Мой голос дрогнул, когда я начала читать:

— Я создала этот сад не как крепость, а как колыбель.

Я сделала паузу, набирая в грудь воздуха.

— Он сохранит все, что я люблю, до тех пор, пока моя маленькая звездочка не придет за своим наследством.

Я замолчала. Мои пальцы застыли на странице, обводя последнее слово. Маленькая звездочка. Она писала обо мне. У меня было имя. Было прозвище, полное нежности. Я не была просто «дитя Лириэль». Я была ее маленькой звездочкой.

Слова «моя маленькая звездочка» звучали в моей голове снова и снова, заглушая даже стук собственного сердца. Я осторожно закрыла дневник, словно боясь, что волшебство исчезнет. Прижала его к груди. Вся моя жизнь, все мое сиротское, одинокое детство, все насмешки и шепот за спиной — все это вдруг стало таким далеким и неважным. У меня была мама. И она любила меня так сильно, что ее любовь пережила время, пережила смерть и дотянулась до меня через два десятилетия, чтобы назвать меня своей маленькой звездочкой.

Мы с Сирианом еще долго сидели на широком подоконнике, пока последние лучи солнца не покинули библиотеку, и зал не погрузился в синие сумерки. Но темно не было. Камень стен и потолка начал испускать мягкое, жемчужное свечение, и вся библиотека наполнилась призрачным, волшебным светом.

Именно в этот момент круглая дверь беззвучно отъехала в сторону, и на пороге снова появился брат Элиан. В руках у него был поднос с двумя дымящимися чашками и тарелкой тонких медовых лепешек.

— Вы, должно быть, проголодались, — сказал он так просто, словно мы были его давними знакомыми, засидевшимися за разговором.

Он поставил поднос на низкий столик, и мы спустились с подоконника. Только сейчас я поняла, как сильно проголодалась и устала. Мы пили горячий, ароматный травяной чай, и он был вкуснее всего, что я пробовала в жизни.

— Я… я все прочитала, — тихо сказала я, не зная, как начать главный разговор. — Теперь я знаю ее. Но я не понимаю… где сад? В дневнике нет ни одного упоминания о его местоположении.

Брат Элиан медленно кивнул, его древние глаза смотрели на меня с бесконечным терпением.