Аромат его души

Глава 46

Хранительница.

Это слово гудело во мне, отзываясь на тихую вибрацию дома. Я смотрела на портрет, на свое отражение в глазах женщины, которая была моей матерью, и не могла поверить. Она не просто создала это место. Она его хранила. Даже после смерти.

Сириан не отходил, он стоял чуть позади, его присутствие было таким же естественным, как биение моего собственного сердца. Он видел и теплую чашку на столе, и тлеющие угли в очаге. Он понимал, что мы находимся не просто в доме, а внутри живой, дышащей магии.

Я поднялась со скамьи, ноги все еще были слабыми. Меня тянуло к портрету, как мотылька к огню. Это было не просто любопытство. Это была потребность. Непреодолимое желание коснуться, почувствовать, убедиться.

Я подошла к очагу. Тепло от углей коснулось моих щек. Я подняла руку. Мои пальцы сами потянулись к ней, к этой женщине с моими чертами и глазами цвета лесного мха. Я ожидала почувствовать холодный, шероховатый холст, запах старого масла.

И я коснулась.

В тот же миг комната исчезла.

Нет, не так. Она не исчезла, она растворилась в свете. Свет хлынул отовсюду — от стен, от потолка, от каждого предмета в доме. Но он не был слепящим. Он был теплым, живым, он состоял из миллионов золотых и серебряных искорок, которые кружились вокруг меня, как снежинки в тихий зимний день.

И из этого света, прямо передо мной, начала проступать фигура. Она соткалась из мерцающих частиц, становясь все более отчетливой. Полупрозрачная. Сияющая.

Это была она. Лириэль.

Она выглядела в точности как на портрете, только ее волосы мягко колыхались, словно под водой, а в глазах цвета мшистого агата плескалась живая, теплая нежность. Она была одета в простое домашнее платье, и на ее губах играла легкая, знакомая мне по дневнику, чуть ироничная улыбка.

Это был не призрак, сотканный из страха и сожалений. Это было эхо. Эхо памяти, эхо любви, оставленное здесь, в сердце ее творения, для меня.

Я замерла, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. Колени подогнулись, и я бы упала, если бы инстинктивно не ухватилась за спинку кресла. Сириан за моей спиной тихо ахнул, я услышала, как он сделал шаг назад, давая нам пространство. Он видел свет. Он видел меня. Но ее, я знала, он видеть не мог. Это было только для меня.

Сияющий образ моей матери сделал шаг ко мне. Она протянула руку, но не коснулась, остановив ее в паре дюймов от моей щеки.

И тут я услышала ее голос. Он прозвучал не в комнате. Он прозвучал прямо у меня в голове, ясный, мелодичный, полный такой любви, от которой хотелось плакать.

«Я так долго тебя ждала, моя маленькая звездочка».

У меня не было слов. Я просто смотрела на нее, и слезы текли по щекам, а я их даже не замечала. «Мама», — хотела сказать я, но из горла вырвался только сдавленный, жалкий стон.

И тут ее голос снова прозвучал в моей голове. Но он не просто звучал. Он хлынул в меня.

Это был не звук. Это был поток. Поток чувств, образов, ощущений, воспоминаний. Всепоглощающая, безусловная любовь, которая окутала меня, как самое теплое одеяло.

Я не видела отчетливых картин, как в воспоминаниях. Я чувствовала.

Я почувствовала тепло надежных рук, которые держат крошечное, спеленутое тельце. Мое тельце. Я почувствовала запах ее кожи — смесь аромата этого сада и чего-то еще, теплого, человеческого, родного. Я увидела мир расплывчатыми пятнами, и над всем этим — склоненное лицо с огромными, любящими глазами.

Я услышала колыбельную. Мелодия была простой, древней, но она не просто звучала в ушах. Она вибрировала в самой моей груди, в каждой косточке, успокаивая, убаюкивая, обещая, что все будет хорошо, что я в безопасности, что я любима.

Мир вокруг исчез. Не было больше ни дома, ни Сириана, ни гор. Была только я, маленькая, беспомощная, и безграничная, как океан, любовь моей матери, которая хлынула в меня через двадцать лет разлуки, заполняя каждую пустоту, исцеляя каждый шрам.

Я тонула. Но это было не страшное, холодное удушье, а погружение в теплый, безбрежный океан. Океан чистой, незамутненной любви. Воспоминания моей матери, ее чувства, ее голос, поющий колыбельную, окутывали меня, проникали в каждую клеточку, заполняя собой пустоту, которую я носила в себе все двадцать лет своей жизни. Я чувствовала тепло ее рук, державших меня, крошечный сверток. Я вдыхала аромат ее кожи, который был соткан из запахов этого сада и чего-то еще, неповторимо родного. В этом потоке не было времени, не было прошлого или будущего, была только эта всеобъемлющая, исцеляющая любовь.

А потом так же плавно, как прилив сменяется отливом, поток начал отступать. Не исчезать, а впитываться в меня, становиться частью меня. Я снова начала ощущать свое тело. Я стояла на коленях на мягком ковре, тяжело дыша, словно пробежала много миль. Руки упирались в пол, чтобы не упасть окончательно. Я все еще была в домике, угли все так же тлели в очаге, а за спиной, как нерушимая скала, стоял Сириан. Но мир уже никогда не будет прежним. Ледяная, бездонная пропасть внутри меня, с которой я прожила всю жизнь, была заполнена. Заполнена до краев теплом материнских рук и звуком ее колыбельной.

Сияющий образ Лириэль все еще стоял передо мной, ее глаза цвета мшистого агата смотрели на меня с бесконечной нежностью.

«Прости, моя маленькая звездочка, — снова прозвучал ее голос у меня в голове. — Я не хотела тебя напугать. Просто я так долго ждала, что… накопилось».

В ее мысленном голосе прозвучала та самая нотка самоиронии, которую я узнала по дневнику. Мои губы дрогнули в подобии улыбки, хотя по щекам все еще катились слезы.

— Ты… ты настоящая, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим и грубым после ее мелодичной ментальной речи.

«Не совсем. Я — эхо. Воспоминание, вплетенное в саму суть этого места. Я оставила здесь самую сильную свою эмоцию — любовь к тебе. И она держала меня здесь все эти годы, не давая развеяться, как дым».

Она сделала легкий жест сияющей рукой, обводя комнату, которая казалась мне теперь такой знакомой и родной.