Аромат золотой розы

Глава 24. Новый план

Солнце клонилось к закату, и лёгкий ветерок тянул прохладой, но Генриетте не хотелось уходить из беседки. Может, это и было по-детски глупым, но её заворожил старый ветвистый дуб. Его толстый ствол разделился пополам, и дуб тянулся ввысь двумя мощными побегами. Оба были раскидистыми, с густой блестящей листвой. Солнце, стремительно уходящее к горизонту, сейчас застыло в развилке дуба. Два тёмных ствола казались краями узкого бокала, в который налили слепящее огненное вино.

Солнце жалило глаза, и Генриетта чуть отклонилась, теперь она глядела на светило сквозь переплетение веток и густую листву одного из побегов. Это солнце уже не слепило, а радовало глаз, как будто тёплое жидкое золото разлилось меж ветвями, заполнив собой всё вокруг. Генриетта качнула головой, и огненный бокал вновь обжёг зрачки. Опять отклонилась - и залюбовалась жидким золотом.

«Жжёт-ласкает, жжёт-ласкает», - мысленно повторяла она, качая головой

Эта игра с солнцем так походила на её собственную жизнь! То казалось, что счастье ещё возможно, и Генриетта надеялась, то отчаяние сжигало всё внутри. Как же она, оказывается, была прежде счастлива: любила и мечтала о новом свидании. И вот долгожданная встреча наконец-то состоялась, а счастье исчезло.

Больше не осталось иллюзий, и мечтать приходилось лишь о несбыточном. Человек, которым она так увлеклась год назад, исчез. Прежний Ник был заботливым и добрым. В его глазах светилось понимание. А уж как он умел слушать, как искренне восхищался её пением! Зачем Генриетта тогда размечталась? Зачем разрешила себе любить?

Нынешний Николай Черкасский разительно изменился: его красивое лицо стало суше и твёрже, а в глазах затаилось горе. Каштановые волосы на висках тронула седина. И это в тридцать пять лет!

История, случившаяся с его отцом, просто убила прежнего Ника. Бедняге и так тяжело, а тут ещё Генриетта с её наследством. Разговор, затеянный Штерном, окончательно всё испортил, да и сама она своими заявлениями тоже подлила масла в огонь. Ник стал её просто бояться – держался сухо, отвечал односложно, смотрел с опаской, словно ожидал услышать что-нибудь бестактное или неприятное.

Тоска разъедала душу. Генриетте казалось, что всё у неё внутри болит. Вчера Агата Андреевна, похоже, заставила Черкасского подойти к фортепиано. Фрейлина разложила бумаги, собираясь их просмотреть, и князю ничего не оставалось, как присоединиться к Генриетте. Ник сказал пару ничего не значащих комплиментов, но выражение муки с лица согнать так и не смог. Ему тошно было даже стоять рядом с Генриеттой!

- Я не видел вас больше года, мадемуазель, - заметил тогда Черкасский, - и, каюсь, не узнал. Вы расцвели и похорошели.

- Спасибо, - ответила она по-русски. Генриетте так хотелось угодить своему кумиру, но князь всего лишь удивился.

- Вот это сюрприз! Быстро же вы освоили наш язык. В прошлом году, по-моему, ещё не знали.

- Со мной занималась миледи. Она меня хвалила. Теперь я не только говорю, но и пишу по-русски.

Но Черкасский уже потерял интерес к разговору и попрощавшись ушёл к себе.

Ни утро, ни день не принесли Генриетте облегчения. Душа болела так, что хотелось закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Неужели всё пропало, и ей уже никогда не пробиться сквозь ледяной панцирь Ника? Обострённым чутьём любящей женщины Генриетта чувствовала, как сильно гнетут князя печали, и как отчаяние сводит его с ума. Демоны стыда, подозрений и сожалений мучили их обоих. Как с этим дальше жить?

Солнце, налитое меж ветвями дуба, утекло за горизонт, и наступил тот колдовской и тревожный час, когда природа, словно храбрый канатоходец, балансирует между днем и ночью. Ровное, густо-голубое небо дышало покоем. Тот миг равновесия, когда ни демоны, ни ангелы не властны над душой. Это потом горизонт зальет алым, а над головой сгустится лиловая тьма, ангелы улетят, а демоны вернутся, но сейчас душа принадлежала лишь самой Генриетте.

- Добрый вечер, ваша светлость. Гуляете? - прозвучало за её спиной. Очарование покоя разрушилось, и демоны слетелись вновь.

Генриетта обернулась. Ник – всё в том же шитом вицмундире - стоял у крыльца беседки. Он даже пытался улыбаться, но как же трудно ему это давалась: уголки губ приподнимались, но глаза оставались больными и строгими. Генриетта поздоровалась и, чувствуя, что больше не вынесет этого ледяного официоза, попросила:

- Зовите меня как прежде, пожалуйста. Я не могу привыкнуть к титулу, мне всё это дико. Одним словом - не для меня!

Черкасский промолчал, не сказав ни «да», ни «нет», и тоска в душе Генриетты налилась чернотой, сжала сердце холодной лапой, ещё чуть-чуть и слёзы потекут в три ручья. Надо уйти, пока совсем не опозорилась! Генриетта стала искать предлог, чтобы попрощаться, но князь вдруг задал ей странный вопрос:

- О чём вы думали, пока не увидели меня? Я наблюдал за вашим лицом, оно было таким отрешённым.

Сказать правду? А что? Терять-то нечего… Зачем теперь беспокоиться о том, что Ник подумает о ней, если все равно уже ничего не изменить? И Генриетта не стала лукавить:

- Я думала о демонах, живущих в наших душах. Они ведь могут и до смерти замучить.

Черкасский замер и побледнел, но девушка отвернулась и не заметила этого. Генриетта следила за алой полосой, показавшейся в развилке дуба. Теперь в древесный бокал налили малинового вина. Вот только кому предназначила природа такой подарок? Вопрос застал Генриетту врасплох:

- Что может знать столь юная и прекрасная, как весна, герцогиня о демонах, живущих в душе? Что же произошло, чтобы вы стали думать об этом?

Девушка лишь на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать Черкасскому обо всём, что случилось в последние месяцы. Но древнее, как мир, желание женщины спрятаться за широкую спину любимого мужчины пересилило любые сомнения. Открыться, разделить с Ником печали, и, быть может, тогда судьба пошлёт им общие радости?

- Всё началось ещё в мае, - призналась Генриетта и рассказала об убийствах, о похищении Луизы, её освобождении и их бегстве в Брюссель. Закончила она словами префекта полиции, что де Виларден расспрашивал хозяйку строжки о ней самой: