Арпеджио по клавишам тишины

Глава 3

***

– Нет, всё не так, – прерывает Геннадий Григорьевич. Савелий останавливается и кладет руки на свои бедра. Снова ошибка? Подросток уже точно путается, ведь когда прерывает отец – все действия и слова непредсказуемы. – слишком много эмоций. Разве ты не понимаешь? Шуберт никогда не сыграл бы так. Давай заново.

Отец стоял рядом. Наседал. Играть было некомфортно. С каждой игрой маленькому Савелию было тяжело. Каждый шаг мог быть неправильным. Пальцы плавно скользили по милым клавишам, но Геннадий Григорьевич лишь скептически протирал линзы очков и разочарованно вздыхал. Это нагнетало.

– Как ты собираешься стать выдающимся пианистом семьи Морозовых? – глаза отца были сердито распахнуты, а кривоватые тонкие пальцы руки указывали на него.

– Легко. Если меня не будут прерывать каждые десять секунд. – Савелий не договорил, отец прошелся шлепком нотной тетради по щеке сына.

– Не смей так говорить про отца. Ты, в первую очередь, исполнитель. Ты технически должен передавать всё, что хотел автор. «Отсебятинку» сделаешь тогда, когда будешь композитором. Здесь, – он указывает на пьесу Шуберта, – твои чувства не нужны. – он кидает тетрадь на крышку фортепиано и уходит из комнаты.

Савелий шмыгает носом, руки дрожат. Он складывает нотную папку на полку и присаживается перед фортепиано. Отец все чаще начал замечать, как он украдкой играл по ночам какие-то пьесы слишком лирично, слишком душевно, и ему это не нравилось. По его мнению, это не то, как ему следует играть. Техника, бесспорно, на высшем уровне, поэтому Геннадий Григорьевич старается контролировать каждый палец подростка. Ему не всегда удается, всё же, он мамин мальчик. Очень теплый, очень мягкий. Таким мама его помнит… До влияния отца. Именно до школьного возраста. Потом Геннадий полностью взялся за музыкальное образование сына. Последнее время очень много давления с его стороны. Ранее он списывал на возраст мальчика, но чем старше, тем строже. Вплоть до шлепков, ударов.

Морозов младший решает, что ему нужно извиниться. Не знает за что, не может осознать, ноги летят быстрее. Он перебирает ножками по ковру и замирает около проёма.

– … Он не поддаётся. Бездарь. – судил Геннадий, расхаживая по коридору.

– Не смей оскорблять нашего сына! – Виолетта Леонидовна ударила мужа кухонным полотенцем.

– Это всё из-за тебя! Как размазня вырос! Мягкотелый, чувствительный мальчик. Где в нем мужчина? А глаза? Уродец… – отец вздохнул, а мать схватила мужчину за грудки.

– У меня больше нет сил тебя терпеть. Выметайся из моего дома. – впервые кто-то видел Виолетту Леонидовну в таком состоянии.

У Савелия от страха начали подкашиваться ноги. Он не мог сдвинуться с места поначалу, но потом его тело еле донесло себя до комнаты. Он сполз по двери, съёжившись в немой мольбе. Рыдания, долго сдерживаемые, наконец вырвались на свободу, сотрясая его. И с каждой слезой, падавшей на сжатые кулаки, он хоронил свою любовь к музыке.

***

Глухое дыхание. Ниспадающие по лбу влажные локоны. Исходящий от тела пар. Нос был едва вздернут над водой, остальные пол лица были под ней. Савелий смотрел на потолок, на голубые стены ванной. Он не торопился выходить. Вода почти остыла, но он все лежал и лежал. Кожа на пальцах напоминала смятую бумагу, а парень всё размышлял о том вечере. Кира попросила позвать его на праздник? Савелий посмотрел на свои ногти. Прошла неделя с того дня, как ему делали маникюр. Снова суббота, утро. Только сегодня он никуда не идет, по крайней мере, не собирался. Так успешно проходят последние шесть дней. Идти куда-то вовсе не хочется, даже институт. Савелия очень выматывают эмоциональные качели, на которые он подсаживается. Это интересно, потому что напоминает «яркую жизнь», наполненную разными эмоциями, но в конечном итоге это так обманчиво, ведь приносит лишь разочарование. Зачастую он второстепенный персонаж, спасательный круг. Следственно, Савелий всегда остается с собой – с недоверчивым, ненужным и бездарным Савелием Геннадьевичем.

Парень лениво вылезает из ванны и обтирается полотенцем. На секунду его взгляд цепляется за отражение в зеркале. Вспоминается множество голосов, что травили его за разный цвет глаз. Эта «особенность» мешала ему чувствовать себя частичкой общества. Место ли ему там? Может, не просто так он второстепенный…

Маленькими шагами он перебирает ногами в комнату и присаживается на кровать. На его теле появляется синяя пижама. После негромкого стука, мать заходит следом. Савелий смотрит куда-то в сторону, заведомо настораживаясь, что его сейчас будут отчитывать за пропуски, несмотря на то, что он уже взрослый.

– Сынок, все в порядке? – говорит тихо Виолетта Леонидовна, прикоснувшись к плечу Савелия. Тот, в свою очередь, удивляется, но не особо заметно.

– Думаю, да. – он старается внушить уверенность своим видом, но мать качает головой и прижимает к себе.