Арпеджио по клавишам тишины

Глава 7

Мишура свисала с дверцы шкафа, придавая унылому кабинету информатики частичку праздничного настроения. От потолка спускались подвесные снежинки, вот-вот грозящиеся засыпать сонных студентов, так нежелающих слушать лекции в предновогодние дни. На парте преподавателя стояла миниатюрная елочка, кажется, Марина Викторовна сама ее принесла, чтобы воссоздать атмосферу грядущих дней отдыха и новогоднего чуда. Из входной двери в кабинет сквозило холодом, который проносился в коридоре из приоткрытых для проветривания окон.

– … Морозов здесь? – перекличка дошла до описывающей погоду фамилии. Студенты на всякий случай переглянулись, обменявшись растерянными взглядами.

– Нет. – вышло достаточно твердо из уст Миши. Рома свернул шею, смотря на друга подозревая его в том, что он мог что-то знать об отсутствии их товарища. Красавин едва наклонился к шатену, щуря брови, представляя себя в роли детектива.

– Где он? Колись. – Рома пихнул того локтем в бок, но тот непоколебимо бросил на него взгляд свысока.

– Откуда мне знать? Хотя крайний раз я видел его в кофейне с Кирой. Ну, а потом мы с ними прошлись по улице и разошлись. – Рома прервал его, хватая за край рубашки.

– Подожди-подожди. Ты сказал в одном предложении «его» и «кофейня»? С девчонкой?! На свиданке?! – с каждым вопросом челюсть черноволосого отвисала всё ниже. Миша сбросил его руку со своего локтя, а после переплел свои пальцы.

– Ну, вообще-то у девчонки есть имя – Кира. Тебе стоит привыкнуть, что она наша подруга, по крайней мере подруга Савелия. И я сам был в шоке, что он пил кофе. – шатен постарался сделать немного отстранённый от Ромы вид, чтобы прислушаться к преподавателю и записать тему лекции. Тот же взялся за волосы, склоняясь над партой и прикидывая варианты, по которым Савелий мог не прийти снова в институт. Переведя последний раз взгляд на Мишу, он пробормотал:

– Думаешь, это из-за неё? – после тихого вопроса воцарилась тишина. Приподняв взгляд на друга, Миша уверенно кивнул.

***

Слова Ромы, будто бы подслушанные сквозь пространство и время новогоднего дня, а точнее 31 декабря, не звучали в его комнате. Они были пропитаны в слоях застоявшегося воздуха. Комната Савелия была пещерой. Он лежал на кровати, изредка моргая, смотря в потолок, покрытый трещинами, похожими на карту его рассыпающегося сознания. Горло сжимал тугой, невидимый воротник стыда, а голова будто налилась свинцом. Он вспоминал, как убегал из ее подъезда, как легкие сгорали на морозном воздухе, пока его пятки сверкали. А сейчас? Он устал. Устал от этого вечного внутреннего суда, где он был и обвиняемым, и прокурором, и палачом. «Ты ведёшь себя как он», –звучал отцовский голос у него в голове. – «Молчание – лучшая порка». Отец наказывал молчанием за «неидеальность», за «чувства». Молчание Савелия же было трусостью. Страхом, что его странность, его разноцветные глаза и израненная душа снова будут отвергнуты. Кира уже видела и то, и другое. И не отвернулась. Она пришла сама.

Она не заслуживает наказаний. Кира – это самый теплый человек, которого он встречал. Не просто тёплым – горячим на ощупь. Она была антиподом его зимы. Её присутствие меняло плотность воздуха, наполняло его не запахом, а шумом жизни: разного цвета носки, пока она стояла в прихожей, звонким смехом, который дробился, как лёд. Даже в такой густой мороз ей удавалось растапливать улицы до весеннего легкого ветра и истомы пялящего солнца. Ее всегда внезапная тактильность сбивала с толку, заставляя краснеть и волноваться. Это был дар внимания, которого он так боялся и в котором так отчаянно нуждался.

С шумным вздохом он свесил ноги на пол, кровать неприятно скрипнул, разрезав тишину комнату. Его взгляд метнулся к его врагу. К его старому другу. И может к новому союзнику, который единственный понимал его язык немоты. Он устал хоронить все переживания в себе. Он устал бояться проявлять чувства, думая, что совершает ошибку, а потом закрываться в себе, возвращаясь в свой безопасный черепаший панцирь. Музыка была единственным его помощником с неподвластными эмоциями. И пора осознать, что ограничителя в виде отца здесь нет. Морозов младший может играть, не получая за это оценок, будь то негативных и положительных. Игра на фортепиано – это проявление его состояния, а не гонка за идеальностью.

Словно пробившись через слои сна, Савелий только сейчас осознал, что крышка фортепиано была открыта, а пальцы слабо лежали на черно-белых клавишах. Шуберт –композитор, о котором испортилось впечатление лишь из-за давления отца. Чьи композиции были «заляпаны черными кляксами», только бы поскорее забыть и не вспоминать, что их когда-то нужно было играть строго по музыкальной нотации.

С неровным вздохом, Савелий Геннадьевич опустился на стул. Из зашторенного окна пробивались лучи ночных фонарей. Темнело рано, несколько струй лунного света ласкали его пальцы, оббегая и ложась на холодные молочные клавиши. Он прикрыл глаза, доверяя мышечной памяти вспомнить то, что ему было так нужно… освобождение.

Schubert: Wanderer Fantasy in C Major, Op.15 II. Adagio. Мелодия начинается с трёх глухих аккордов в до-диез миноре, которые переходят к доминантовому септаккорду. Классическое начало напряжения. Он требует разрешения, но не возвращается к до-диез минору – вместо ожидаемого возвращения в минорную тьму, гармония сорвалась в до-диез мажор. Следом за мелодией в правой руке, нарастает бас в левой. Само название произведение говорит за себя – «Скиталец». И он понимает – играет не о страхе, а о поиске. Левая рука наращивала бас, не грозя, а поддерживая, как земля под ногами, пусть и шаткая. Пианиссимо сменилось форте, и это был уже не крик боли, а утверждение присутствия. Накал чувств захлестывает исполнителя, изогнув брови домиком. Пальцы шустро прыгают по клавишам, задевая струны души, по которым бьют молоточки, пробуждая чувство откровения перед своим инструментом, к которому у него была сильная эмоциональная привязанность. Сейчас он будто сидел нагим перед ним, раскрыв себя со всех сторон. Игра перестала быть исполнением. Она стала дыханием. Каждый аккорд был не ударом по клавише, а шагом по собственным мыслям.