Артамон Матвеев или российскому народу.

Глава 2

О муза Дельф, одна из птичек певчих,
Хранитель дел, эпох прошедших, вещих,
Тебе песнь эллинскую посвящаю,
Признанье, благодарность изъявляю.
Твой храм разрушен, а источник высох,
Тебя не встретишь в солнцезарных высях,
Но где-то притаившись средь людей,
Как будто голосящий соловей,
Которого услышит и приветит
Не всякий бренный смертный в этом свете,
Ты свято-чтимый эпос воспеваешь,
Для будущих деяний наставляешь;
Ты, словом оклеветанная злым,
Хладна к увещеваниям чужим,
Прослыла музой у пиитов, старцев,
Но только не у властьимущих братцев.
О Клио, в чудотворный идеал
Тягчайший для людей материал
Слепила. Ныне годы, жизнь да вехи,
Баталии, народы, судьбы, неги
Переплелися ниточкой атласной
С несокрушимой правдой беспристрастной.
Кто по слепому чувству неприязни,
По собственным мотивам иль боязни
Истории величье попирает,
Тот виденья грядущего лишает
Пускай себя, но корень зла крепчает,
А время древо, как вода, питает,
И сладкий яд адамового плода
Лишает будущности часть народа.

Но полно, как поэт Эллады встарь,
Благодарить богиню и алтарь.
Заждался Артамон в местечке Лух,
В том доме, где пока свет не потух
В идиллии семейной за столом,
Вкушая хлеб под дружеским крылом.
Он мать отца семейства спас однажды:
Она, изнеможенная от жажды,
Измученная бредом да и жаром,
Послала сына в город за отваром.
Два дня спустя вернулся с немцем важным,
Спасавший жизнь особам царским княжим.
Случайно иль подстроив все удачно
Всевышнею рукою однозначно
Его встречает Артамон в аптеке.
Дрожанье рук, обветренные веки,
Неясность речи, бледное лицо,
В ладонях темное серебрецо
Настигшее несчастье выдавали
И у прохожих чувства пробуждали,
Но жатва и семейные дела
Иль разум, мол, от пьянства худоба
Убогости тех милостынь причина,
В потоке каплей каменная мина
Проносится, минуя бедняка,
Но может и случиться, что слегка
Покосятся глаза. Бывает лист
Потоком хладным тем несомый вниз,
Свернувшись лодочкой несет монетку,
Но благостную ангельскую вестку
Снесет красивый маленький янтарь.
Наш батька слушал каждую деталь
И, добрым словом полелеяв парня,
Позвал слуг, чтобы сделать указанья.

Наш батька в теплом домике сидит,
Стол скатертью узорчатой накрыт,
На ней хлеба, похлебка, пироги
А также твороги, что так сладки.
“Я вижу снова удивленный взор, -
Старушка завязала разговор, -
Который озирается вокруг,
Как в день, когда вступил в порог наш друг.
Персидские ковры, фарфор в шкафу,
За стенкой зело в красном уголку
Стоят в киотах старые иконы,
Что ценит здесь семья, как царь короны
Чужих тронов, но главное в избе
Голань, но не такая, как везде:
В мороз она не только тело греет,
Из ней ушедшей родной жизнью веет.
Мой муж-кузнец, согретый ныне богом
В обители под звездным небосводом,
Искусный мастер сильный и матерый,
В общении со всеми был веселый,
Поденно он устал кормить дровами
Пыхтящую горь-сажными парами
Голанку нашу, что не грела толком,
От старости служила малым проком.
Поэтому построил домик крытый
Ни глиной, ни соломой не обшитый
И вечером иль может часик ночью
Соприкоснулся с деланьем воочью
Домашнего простого очага,
Что в доме бережет и копит благо.
Крестьянской кладкой многогранным камнем,
Однако сажным красным мощным парнем
Была построена простая печь
На что муж резал мне такую речь:
«Устройством незатейная она,
В домашнем пламени безрадостна,
Посему завтра молотом разрушу,
Дырявый домик обошью снаружи,
Чтоб печь идейно с мыслью возвести,
И за семью покойство обрести.»
Он камень белый начал шлифовать,
Чтоб форму кирпича ему придать.
В теченье месяца он строил печи
Конструкций необычных, но замечу,
Разрушил все, коль слабы были в топке.”
Ее перебил вскоре батька робко
“Подсолнух тонко чувствует лучи
Полуденного солнца, коль в ночи
Тепло в восточном крае он встречает
И вечером на запад провожает,
А жар печной, подсолнуху подобно,
Как сравнивать, не видится возможно.”
“Однако человек умом обхватит
Все кладези природы и направит
Все силы, чтобы подражать натуре.
Умнейшие не тратят время всуе,
В пути встречая преткновенья камень
(Снедать начнет души горячий пламень).
Мой муж, положив в сумку пищу, воду,
Отправился в немецкую свободу,
Где на слуху народ ученый жил
И новые причуды там хранил.
Не буду утруждать рассказом длинным,
Коль сути нет в подробностях глубинных.
Пусть мужа в начинаньи поддержала,
Но на затею изредка роптала.
Хозяйство наше вскоре оскудело,
Умолкла кузница, загнулось дело.
Минули месяцы, поездки к немцам,
К особенным слободним иноземцам ,
Сформировали новый взгляд на мир,
Витийством раскрывавшийся всем в пир.
Взяв циркуль и угольник в свою руку
Он выучил черчения науку,
Оттуда он приборы привозил,
Работу чью немного объяснил.
Изящно русский опыт прежних дней
Соединился с толикой идей.

Когда на землю хмурень вновь ступил
И вновь посыл холодных дней явил,
В дому стояла новая голань,
Тепло дарящая и в ночь, и в рань,
Сполна насытившись одним поленом.
Об очаге был слух подхвачен ветром
И стал народ от мала до велика,
Будь то холоп несчастный, будь барыга,
С прошением съезжаться к нам во двор
(Не был закрыт у нас ворот затвор).
Ступив на жизненную тронь сырым,
Мой муж кузнечным делом и печным
Спустя года пенязи накопил,
Которыми богатство сколотил;
Притом за жизнь бедняк не обнищал,
Богатым властолюбье потрепал,
Да вот спешил, работал неустанно,
Почем и слег в бессилии нежданно.
Смогла б возможно извести я хворь,
Но силы ей давал унынья вой.
Напомнил некий ветр неосторожно,
Что наша самобытность будто ложна.
Проклятые словечки немцев всплыли,
Которыми без умысла разили,
Мол, мир российский игом оскверненный,
Достоин лишь навек остаться черным;
Слыхал и как презрены купола,
Как летопись премудрая хилА.
Занятно, благородная душа,
Словами, что не стоят и гроша,
Поруганная, не бредет в сторонку;
Однажды все припомнив спозаранку,
Глумящихся желает приструнить,
Но не побоем – чудом удивить,
Внутри, чтоб совесть возмутилась сильно
И краску разлила б за речь обильно.