Артамон Матвеев или российскому народу.

Глава 3

Во все века приспевшая эпоха,
Окропив люд святой водой истока,
Давала поколению задачу,
Родив героя вместе с тем в придачу,
Кому по силам станется решить,
Кто сердце, дух способен возложить
На жертвенный алтарь во имя всех.
Сей Данко, не беря на душу грех,
Заискиваний светских сторонится,
На происки чужие лишь язвится,
С интеллигентом он не пьет вино,
Прогорклым коли кажется оно.
Он божий раб, как и слуга народа,
А не пастух, хлыстающий у брода,
Ведущий по единоличной воле
Людей, как стадо с незавидной долей.

Наш батька Артамон и сын Андрей,
С ветрами соревнуясь, кто быстрей,
По-молодецки ринулись в Москву
Тушить пожара зримого канву.
Долг службы честью крашен. Им навстречу,
Обжегшихся чугуном да картечью,
Когорта удальцов-стрельцов брела
И вести об опасности несла

Их тропы были сведены судьбой
(Неотвратимы встречи ведь порой).
Стрельцы, выказывая свой почет,
Сняв шапки. вместе кланялись вперед.
Не заставляя Артамона ждать,
Мудрец-старшина начал речь держать:
“В Москве я, стоя дома на пороге,
Молился, чтоб случайно на дороге
Мы с вами, батенька, не разминулись,
Чтоб тщетно мы обратно не вернулись,
Лихие веянья гуляют нынче.
Стрельцы, которые моложе, прытче
Проказу бунтов где-то подхватили,
Средь старших с умыслом распространили.
На вашу жизнь, наш дядька, покусились,
И саблю на царя поднять грозились,
Мол, дед помазан волею людей,
А внук веленьем бунтовских вождей
Плясать под дудку станет, как слуга,
Убьет иначе дерзкая рука.
Поэтому за красною стеной,
Куда сошелся всех дорог сувой
Вас мученическая ждет юдоль.
Советик нерадивый дать позволь:
Спасай ты сына, лошадей пришпорь
И прочь несись неторною тропой.”

Герой, дослушав речь, поднял главу,
Ощутил, смежив очи, наяву
Прикосновенье ангела с небес
Что тешил нежно. В то же время лес
Листвою крон шушукался, шептался,
И глас среди деревьев расстилался.
Они свидетели войны и жизни
Взирают на тропу людскую к тризне.

Покуда нас природа завлекла,
Речь батьки с толком на ветрах текла:
“Спасибо братцы за заботу вашу,
В попытке уберечь меня от блажи.
Предвещено задолго перепутье,
Но выбор мой в конец услышьте судьи,
Я бунт разоружу и жизнь свою
Отдам во имя мальчика в бою,
Чтоб мне на старости лет очи впредь
Бед больших не могли в Отчизне зреть,
А сына, братцы, я уберегу,
Не дам и шанса подступить врагу.”

На подступах к столице на холме,
Не думая в дороге о ярме,
Коня наш батька просит замереть
Коль сей чудесный миг он может впредь
И не застать. В убранстве гордом встав,
Шатры и стены к небесам задрав,
Москва встречает статно пилигримов,
Она лелеет, нежит побратимов
И страждущих под кровом бережет;
Врагов ж ужОм встречает наперед.
Монастыри, высокие церквушки,
Низинные смиренные избушки,
Какой неоднозначный колорит
Трагедию и набожность таит.
По всей столице белые столпы
Возносят к небу руки и мольбы.
Чудесный град, народная краса,
И золотом блестит ее коса.

Когда с отцом сровнялся верный сын,
Пройдя совместно множество кручин,
Он не посмел молчанье осквернить,
Неподобающий вопрос спросить.
Прохладный ветер батьку обступил
И сдержанно все дланью торопил.
Но не поддался, к сыну обратясь,
Он стал глаголить дум и мыслей вязь.

“Сынок, впери свой взор на город тот,
В веках сформировавшийся оплот
Души российской: страждущей и бравой,
Разноречивой, иногда лукавой,
Мы в действиях сумбурными бываем
И праведно к пороку подступаем.
Души горячность, буйный нрав людей
Сплелися в веренице многих дней
С невзрачной тишиною очага.
И той покорности былой слуга
Не в силах больше сдерживать пожар,
Мы можем принимать от чертей дар:
Греху приоткрываемся душой, -
Но суть да правда нации большой
Оперлись на героев старины,
Что смотрят с лучезарной вышины.
Дотоле памятуем мы о них,
Поют витии о деяньях сих
В эпоху беспокойства и тревог.
Не даст соврать свидетель вечный, Бог,
Народ откинет личные мотивы ,
Объединившись, соберет все силы,
Чтоб тяжкий ад, наношенный войной,
Вернуть в Тартарары все той ж тропой.
Герои воскрешаются стократ:
Мужчина в вехах – стойкий Коловрат,
А женщина, как Ольга роковая,
Иначе – Ярославна волевая.

Без пира, без торжеств, какой-то встречи
Они двенадцатого дня под вечер
В уставшую столицу прибывают
И скрывшись, дверцы на ночь закрывают
На следующий день с утра пораньше
Молва одна, предшествующей краше,
По бревнам деревянным пронеслась
И средь народа быстро разнеслась:
Опальный батька, бередимый странник,
С недавних пор зовется как избранник,
Артамон пред царицею предстал,
Чей взгляд ни в коем виде не скрывал
Всей радости события того,
Что Бог позволил встретить ей его.
Вплоть до четырнадцатого числа
В корабль, где больше одного весла,
Наш батька неустанно звал людей,
Торговцев, духовенство и князей.
К кому-то он наведывался сам
В особенности к пожилым мужам,
Кого-то Артамон встречал как гостя
(Бывало смердов и без доли злости).
По хватке старой взором привлекал,
Нуждавшихся заботой обласкал.

Четырнадцатого числа под вечер
Герой с царицей говорил за встречей
О прениях придворных да поступках,
Как все повисло ныне на поруках.
“Опасно, вы деянием недавним
Невозвеличенного делом славным
Так отрока возвысили пристрастно,
Что дни быстрей сгущаются ненастно.
Служилые да свита при дворе
Не шибко верят вашей всей семье,
Коль думают, что род потеснил род,
И вновь взошла предвзятость наперед.
Однако ради правды подчеркну,
Смутьянов, как и раньше в старину,
Так и поныне люди в жизни терпят.
Поэтому не жаждут раболепья
Пред тою царедворческой гурьбой,
Какая б подняла на грешный бой,
Прельстив словами некую толпу.
А стоит ль на безвестную тропу
Сворачивать насильно всему царству,
Хотя не отдана корона барству,
Земля, хозяйство, быт не увядают,
И тройка лошадей не издыхает,
И той ль гурьбе всем стоит доверять,
Какая делом не смогла снискать
Любовь Отчизны и всего народа.
Потомок славного в дни оны рода,
Отвергнутый царями и судьбой,
Болтун в кругах, гордящийся собой,
Заметно долго был лишен почета,
Поэтому озлобившись от взлета
Людей талантливых, хотя незнатных,
Теперь поденно ждет лучей закатных,
Когда эпохи светлые почины
Погибнут от немеркнущей причины:
Былых порядков нашей старины.
Стрельцы – Отчизны славные сыны!
Покорствуя лишь гордости своей,
Хованский хочет силою скорей
Иль прытью, самодурству что подстать,
Обидчиков негласных покарать.
Ему чужой и свой покой не всласть,
Да только грех над ним возымел власть.”