Артефакт времени и пространства

Пролог

Ася

Мое имя - Ася. Почему мои родители остановились именно на нем? Я не знаю. Мама как-то обмолвилась, что это была идея бабушки, известной своей слабостью ко всему необычному. Что ж, пусть. Мне всегда нравилась эта мягкая, почти интимная краткость - Ася. Оно было моим, родным, пока однажды не стало именем призрака из другого мира.

Тот день должен был стать одним из самых счастливых - мое восемнадцатилетие. Я сидела на заднем сиденье родительского автомобиля, мы ехали в ресторан. За окном плыл серый городской пейзаж, размытый дождем и наступающими сумерками. Я помню, как смеялась чему-то, глядя в запотевшее стекло, и пальцем выводила замысловатый узор, который тут же расплывался в мокром пятне. В машине пахло кожей салона и мамиными духами - сладковатыми, с ноткой грейпфрута. А потом - оглушительный грохот, будто мир разорвали надвое. В нас врезался грузовик. Сталь скрипела и сминалась, как бумага, затягивая в свои тиски все, что было моей жизнью. Я оказалась зажатой в ловушке из искореженного пластика и теплых тел, и лишь это чудовищное стечение обстоятельств - то, что я оказалась между сиденьями, согнувшись за секунду до удара, чтобы поднять упавшую сумку, - спасло меня от мгновенной гибели. Спасатели, их лица были искажены гримасой напряжения и ужаса, с трудом вытащили меня из этого ада. Их голоса доносились сквозь вой сирен и треск ломаемого металла, словно из-под толстого слоя воды. Но я была уже не я - просто окровавленный кусок плоти, в котором пульсировала одна лишь боль. Позже я узнала, что в той аварии не выжил никто. Никто, кроме меня.

В больнице суровый врач, от которого пахло антисептиком и холодным равнодушием, молча изучил снимки. Его пальцы, длинные и костлявые, отбрасывали дрожащие тени на светящийся экран, где были видны темные пятна внутренних кровотечений. Его взгляд был красноречивее любых слов. «В реанимацию, - коротко бросил он, - готовьте к операции. Множественные внутренние разрывы». Мне вкололи что-то, ввели капельницу, и мир поплыл, краски расплылись в грязные разводы, а звуки наложились друг на друга, превратившись в монотонный гул. Перед утренней операцией, сквозь наркотический туман, я услышала его приглушенный шепот, обращенный к медсестре: «Шансов нет. Вряд ли дотянет до утра». Он не думал, что я услышу - но с рождения мой слух был нечеловечески острым, проклятием или даром, позволявшим различать шаги отца на лестнице за три пролета или тихий спор родителей за стеной.

И он оказался прав. Та ночь стала бесконечной пыткой. Тело, мое предавшее тело, разрывалось изнутри, будто невидимые крюки раскалывали кости и рвали связки. Боль была живым, дышащим существом, которое пожирало меня по кусочкам, оставляя лишь оголенные нервы и леденящий ужас. Лекарства не помогали, они лишь слегка сбивали остроту, чтобы я могла в полной мере прочувствовать всю глубину агонии, каждый новый виток этого маятника, раскачивающегося между жизнью и смертью. Прибежавшая на мой стон медсестра с усталым лицом, в глазах которой читалась бесконечная усталость от чужих страданий, сделала очередной, отчаянный укол - лошадиную дозу снотворного, после которого уже не просыпаются. И я провалилась в тяжелый, неестественный сон, где не было ни сновидений, ни света, лишь плотная, удушающая вата небытия.

Меня разбудил свет. Не резкий больничный, а мягкий, бархатный, синий луч, что проник в палату через единственное окно, будто пробившись сквозь самую гущу ночи. Он был осязаем, как шелк, и пах… пах Новым годом. Той волшебной смесью хвои, мандаринов и морозной свежести, от которой щемит сердце и сжимается горло от забытого детского восторга. В его сиянии стояли двое. Высокие, почти до потолка, фигуры в струящихся белоснежных одеждах, что колыхались в невесомости, словно от незримого дуновения. «Галлюцинация», - прошептала я про себя сухими, потрескавшимися губами, пытаясь убедить себя в этом.

Но тут в моей голове, минуя уши, зазвучали голоса. Чистые, как горный хрусталь, и такие же холодные и отточенные.

- Она умирает, - произнес один. Его мысленный голос был низким и безжалостно точным, без единой нотки сопереживания.

- Да, я вижу, - последовал ответ. Второй голос звучал мягче, в нем слышалось что-то вроде сожаления, легкая тень печали, окрашивающая мысленные слова.

- Идеально для нас, - заметил первый, и в его «голосе» мелькнула искра делового интереса.

- И для нее, - мысленно парировал второй. - Дадим бедняжке шанс. Ей ведь так мало было отмерено.

- О, Ася… - прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, теплая капля на ледяную кожу. - Звуковые галлюцинации? Или… вы Ангелы? Пришли по мою душу? Уже пора?

Один из них, тот, что помягче, мысленно улыбнулся, я это почувствовала - теплое, беззвучное излучение доброты, коснувшееся моего сознания.

- Вообще-то мы не ангелы… - начал он, но его спутник резко остановил его, и я уловила легкое раздражение, промелькнувшее между ними, словно тихая молния.

- Мы сейчас заберем тебя, - прозвучал в моей голове мягкий, но властный голос первого. - Не бойся. Тебе будет хорошо. Там, куда мы идем, нет боли.

И странное дело - я и правда не боялась. Сквозь пелену боли и лекарств пробилось чувство невероятного облегчения, будто с моих плеч свалилась гиря, которую я тащила всю свою жизнь. Смерть, приходившая в облике этих сияющих существ, казалась не концом, а освобождением, долгожданным ответом на невысказанный вопрос.

- Я ничего не боюсь, - слабо улыбнулась я, ощущая, как последние силы покидают меня, уступая место нарастающему, ласковому покою. - Я готова.

И тогда меня подхватила невиданная сила. Не грубая, а нежная и всеобъемлющая, как объятия. Она закрутила меня в теплом, сияющем водовороте, смывая всю боль, все воспоминания, все страхи, как река смывает пыль с листа. Я поднималась по этому синему, ароматному лучу, а две высокие фигуры парили рядом, их одежды струились, сливаясь со светом. Последнее, что я помню, - это их руки, легкие, как прикосновение перышка, на моей израненной коже, и этот миг был полнее и реальнее, чем вся моя предыдущая жизнь. А потом наступила темнота. Но впервые за всю ту ночь - темнота без боли.