Артефакторы: Начало

Глава 1

Стекляшки и ржавые гвозди

Сентябрь – декабрь 2016 года

Первый звонок в новой школе прозвенел для них как приговор, хотя, казалось бы, чего такого — обычная московская восьмилетка на окраине, серое четырехэтажное здание с облупившимся фасадом и запахом столовой, который пропитал даже спортивный зал, так что тряпки там пахли котлетами по-киевски и тушеной капустой с привкусом ржавого металла от старых кастрюль. Вера Рябинина перевелась сюда из-за того, что мать нашла более дешевую квартиру в соседнем микрорайоне, всего на две остановки от прежней, но это «всего» растянулось на целый маршрут троллейбуса с двумя пересадками, и старая школа, где Вера была своей и даже старостой, вдруг превратилась в невозможную роскошь. Лёшка Корсаков попал в эту же параллель потому, что его отца перевели на новую работу из подмосковного Подольска, и мать, долго не думая, выбрала ближайшую школу к съемной квартире, даже не заглянув в ее рейтинг и не поинтересовавшись, кто там учится и чему учат. Пашка Дроздов жил здесь с рождения, в панельной пятиэтажке напротив школы, и переход в пятый класс был для него естественным продолжением началки, где его уже знали как тихого и странного мальчика с вечно грязными руками и очками, которые он протирал краем футболки каждые пять минут. А Лена Зотова — четвертая в этой компании, которая только и ждала повода, чтобы собраться вместе, — пришла в школу ровно за две недели до них, переведясь из другой параллели, потому что ее предыдущий класс, как шептались учителя, оказался слишком буйным даже по меркам этой не самой спокойной восьмилетки. Это простое совпадение — что все они оказались в одном месте в одно время, — как позже выяснится, решило всё, их встречу, дружбу и весь дальнейший путь, хотя в тот момент никто из них не придавал этому значения, они просто сидели на разных рядах, уткнувшись в парты, и не разговаривали друг с другом, потому что в двенадцать лет вообще не умеешь знакомиться, если тебя не подталкивает кто-то взрослый или не случается что-то, что ломает лед, превращая чужих людей в своих за какие-нибудь пять минут перемены.

А случай, между тем, не заставил себя ждать, и случился он на третьем уроке, когда учительница русского языка Ирина Борисовна — высокая сухая женщина с вечным запахом валерьянки и убеждением, что дети должны сидеть смирно и не отсвечивать, — вышла за журналом в учительскую, оставив класс на минуту, и эта минута стала поворотной. Лёшка, ковыряясь в рюкзаке в поисках запасной ручки, потому что его единственная «пилот» вдруг перестала писать на самом интересном месте диктанта, вытащил на свет божий пряжку, которую сделал сам из старой часовой шестеренки и обломка фарфоровой кружки с позолоченным ободком. Он носил ее с собой везде, просто так, для удачи, хотя сам не верил ни в какие приметы, просто ему нравилось сжимать в кулаке холодный металл с острыми зубчиками. Вера сидела через два прохода, ближе к окну, и как раз наводила маникюр — не в том смысле, в каком это делают девочки в ее возрасте с пилочкой и лаком, разглядывая друг у друга ногти и вздыхая над царапинами, — а в том, что она приматывала ниткой к своему ногтю на мизинце крошечную стеклянную бусину мутно-зеленого цвета, найденную в куче битого кирпича возле стройки за гаражами. Бусина была граненой, старой, похожей на те, что вставляли в бабушкины бусы, и Вера никак не могла понять, как она затесалась в строительный мусор, но от этого она казалась ей еще более ценной — находка из другого времени, случайно упавшая в ее руки.

Пашка Дроздов, который вообще-то ничего не искал и просто маялся от скуки, пристроив подбородок на сложенные руки, уставился сначала на пряжку в руках Лёшки, потом на Верину бусину, потом перевел взгляд на Лёшку, на Веру и выдал громко, на весь притихший класс, где только и слышно было, как за окном шуршат шинами редкие машины:

— А можно я тоже посмотрю? У меня дома есть кусок медной проволоки, я из нее загогулину скрутил, похожую на дерево. Совсем как дерево, с ветками и корнями.

Лёшка поднял голову, посмотрел на Пашку — на его круглые очки в коричневой оправе, на оттопыренные уши и вечно взлохмаченный затылок — и вдруг улыбнулся.

— Проволоку? Медную? — переспросил он. — А сечение какое? Толстая или тонкая?

— Не знаю, — честно признался Пашка. — Миллиметра два, наверное. Отец принес со склада, там катушка была, почти полная. Я просто так крутил, а потом посмотрел — и правда похоже на березу. Мне самому понравилось.

— Покажешь? — спросила Вера, не отрываясь от своей бусины, но уже всем корпусом развернувшись к ним.

— А вы… вы тоже делаете такое? — Пашка покраснел, потому что до этого момента он был уверен, что во всей школе один такой чудак, который вместо того, чтобы гонять мяч или сидеть в телефоне, часами скручивает проволоку плоскогубцами в своей комнате, а мама вздыхает и говорит, что он мог бы найти себе нормальное занятие. — Я думал, я один… ну, такой.

— Теперь не один, — ответил Лёшка и протянул через проход пряжку, блеснувшую шестеренками. — Держи. Это я из будильника сделал, который отец выкинуть хотел. Я его разобрал, а шестеренки не выбросил — жалко было, красивые. Потом подумал, что из них можно что-то собрать.

Пашка взял пряжку, повертел в пальцах, поднес к окну, чтобы поймать свет.

— Слушай, а если сюда эпоксидкой залить? — спросил он неожиданно для самого себя, потому что идея пришла мгновенно, будто он всю жизнь только и делал, что думал над чужими поделками. — Вот тут же углубление, между шестеренками. Если эпоксидкой с красителем — будет как витраж.

— Что? — Лёшка даже привстал. — Эпоксидка? А где ее взять? Я про такое читал, но думал, это сложно, там пропорции, температура…

— У отца в гараже есть, — сказал Пашка. — Он лодку ремонтировал, осталось немного. И отвердитель есть. Я принесу, попробуем.

Вера, слушавшая этот разговор с растущим интересом, вдруг встала, перегнулась через парту и бесцеремонно забрала пряжку у Пашки, рассматривая ее уже с профессиональной придирчивостью — так смотрят не на чужую работу, а на свою, которую предстоит доделать.