Артековская мечта

День пятый.

Проснулась я с ощущением, будто меня переехал артековский автобус. Каждая мышца ныла жгучим упреком - наказание за вчерашние километры пеших маршей, адскую греблю и нервный ступор на сцене. Даже мысли двигались медленно, как в сиропе. С трудом нащупала телефон. «Маме расписание...» , - промелькнуло в голове, но пальцы не слушались. Вместо этого, пока косила кашу в столовой под ласковые, не кричащие напоминания Нади («Даша, сахар к чаю слева, солнышко»), я надиктовала голосовое сообщение, запинаясь и зевая:

«...Завтрак... флотилия, но короткая, слава богу... потом... эээ... бассейн! С морской водой! Потом... подготовка к вечеру... красные шапочки... семафор в танце... потом...»

Зависла, рот полон каши. Что после ужина? Память отказывалась работать.

«После ужина – второй ужин!» - раздался знакомый басок прямо над ухом. Ваня, проходя мимо с подносом, ухмыльнулся, успев ткнуть пальцем в мою недоеденную запеканку: «Шапка, доедай, а то сил на плавание не будет!». Его рука на секунду легла мне на плечо – теплое, тяжелое, ободряющее. Я покраснела, не столько от прикосновения, сколько от того, что он заметил мой ступор.

День, вопреки ожиданиям, разворачивался как подарок. После завтрака и короткой (действительно короткой!) флотилии, где мы лишь повторили узлы под бдительным оком Максима, нас не подгоняли. В столовой на обеде царила непривычно расслабленная атмосфера. Мы болтали, смеялись, делились впечатлениями от вчерашнего конкурса талантов. Яна хвасталась, что ее танцевальный дуэт «взорвал зал» (мы скромно промолчали про нашу с Мишей заминку). Карина, поливая салат оливковым маслом , шептала мне на ухо сплетни про Лизу и какого-то мальчика из «Янтарного». Я лишь улыбалась, в сотый раз проверяя, не написал ли Ваня (он сидел с футболистами в другом конце зала).

Бассейн встретил нас ярким светом, бьющим в высокие окна, и гулом восторженных голосов. Вода - чистая, бирюзовая, и соленая! На дне сиял огромный логотип «Артека». Мы, девчонки – я, Карина, Лиза, Соня и пара «Ореликов» – устроили заплыв «на выживание». Смех, брызги, крики: «Лиза, не лезь на дорожку!», «Карина, ты как русалка!», «Даша, не пей воду, она соленая!». Я, конечно, наглоталась. Горло щипало, но было так весело, что я, забыв про боль в мышцах, проплыла раз десять от бортика до бортика. «Почти два километра!» – объявила Соня, задрав нос. Мы верили ей на слово, валяясь потом на теплых плитках, как выброшенные волной морские котики, обсуждая, кто из мальчиков в тельняшках выглядел круче (я голосовала за Ваню, но вслух сказала про Серафима – его стройность была идеальна для пловца).

Потом – корпус, предпраздничная суета. Выдали чистые, накрахмаленные белые кители и... смешные новогодние красные шапочки с белым помпоном. Мы ржали, примеряя их перед зеркалом. Наш танец «Зима, холода» требовал последних штрихов. Фишка была в конце: мы, стоя спиной к залу, должны были семафорными флажками передать текст последнего куплета. Я лихорадочно повторяла движения: «Н» – флажок влево-вниз, «О» – скрестить над головой... Я повернулась на Ваню и показала руками: "Я", "Т", "Е", "Б", "Я", "Л", "Ю", "Б", "Л", "Ю". Он показал мне признание в ответ.

Вечернее собрание по подготовке к завтрашнему гала-концерту тянулось мучительно долго. Даня с Надей обсуждали свет, звук, выходы. Температура в холле поднималась, красные шапочки давили на лоб. Я поймала взгляд Вани. Он сидел напротив, скучая, рисовал что-то в блокноте. Потом поднял глаза, кивнул едва заметно в сторону коридора. Сердце ёкнуло.

Через пять минут мы, как преступники, крались по пустому коридору в нашу комнату. Лиза и Карина были на репетиции с Яной в актовом зале. Тишина. Только тикали часы на стене. Я присела на ковер у кровати, спина благодарно упиралась в матрас. Ваня опустился рядом. Ни слова не говоря, он осторожно снял мою дурацкую красную шапочку, откинул голову на край кровати и... его пальцы погрузились в мои волосы, распутывая тугие резинки косичек. Сначала просто разбирали узлы, потом – медленные, гипнотические поглаживания от висков к затылку. Глаза сами собой закрылись. Вся усталость, нервотрепка, шум дня – все растаяло под теплым, ритмичным движением его сильных, но невероятно нежных пальцев. Я издала тихий стон облегчения, вжимаясь головой в его ладонь.

– Тяжелый денек, да? – его голос был глухим, теплым, прямо над ухом.
– М-м-м... – было все, что я смогла выдавить. Говорить не хотелось. Хотелось просто чувствовать: шершавость его джинс под щекой, тепло его бедра, подушку которого я невольно использовала, запах морской соли и чистого хлопка от его футболки, и эти волшебные пальцы, разглаживающие все морщинки в моей перегруженной голове. Никаких поцелуев, никаких страстных признаний. Просто тишина, покой и это бесконечно доброе, успокаивающее прикосновение. Где-то за дверью гудел лагерь, звали на репетицию, но здесь, на этом клочке ковра, под его рукой, был целый мир. Мир, где было так спокойно и хорошо, что хотелось, чтобы этот вечер не кончался никогда. Только тиканье часов и шелест флажков для семафора, выпавших из моей сумки на пол, напоминали, что завтра снова будет «зажигательный» артековский день. Но сейчас это не имело значения. Совсем.