Артековская мечта

День шестой.

Даня ворвался в комнату с жестокостью зимнего шторма. Резкий щелчок выключателя – и слепящий свет впился в слипшиеся веки. Под дружный стон и вопли «Ореликов» («Даня, ты монстр!», «Еще пять минуточек!») он рявкнул:

– Подъем! Море ждет! Или вы хотите, чтобы я его сюда принес? Ведрами?

Я зарылась лицом в подушку, натянув одеяло с головой. Голос Дани приблизился опасно: «Cчитаю до трех! Или тебя обливают? Выбор за тобой!» Угроза ледяной воды победила сон. Я встала, чувствуя себя разбитой. За окном бушевал ветер, гоняя по небу рваные тучи, день начинался тревожно.

Новости за завтраком только усилили напряжение. Надя, с лицом, как у командира перед боем, объявила: «В «Кипарисном» – коронавирус. Зарядка теперь по отрядам, на своих площадках. Не подходить к другим лагерям!» Потом шепотом добавили: в «Лазурном» девочка сломала руку на скалодроме. Общая атмосфера висела тяжелым, влажным одеялом.

И тут – пронзительный вой сирены! Настоящий, леденящий душу. Пожарная тревога! Холл мгновенно превратился в бурлящий поток тел. «Не толкаться! К выходу!» – кричали вожатые, но адреналин уже бил ключом. Я, в толкотне, увидела Ванину спину – он стремительно спускался вниз. Пытаясь догнать, споткнулась о чью-то ногу и с размаху рухнула на бетонные ступени. Острая боль пронзила локоть и ладонь. Подняв руку – кровь, смешанная с пылью, сочилась из содранной кожи. Слезы предательски навернулись – больше от досады и шока, чем от боли.

На площадке перед корпусом, под моросящим дождем и завывание сирены, пожарные долго и нудно читали лекцию о безопасности. Я стояла, сжимая раненую руку, пытаясь не смотреть на Ваню – он смотрел на меня с тревогой. Фото на фоне огромной красной машины вышло бледным и несчастным.

Завтрак прошел вяло. В корпусе, перед зеркалом в холле, я разглядывала ссадины. Ваня подошел с маленькой бутылочкой перекиси из моей тумбочки.

– Дай сюда, солнце, – его голос был тихим, но не терпящим возражений. Я поморщилась, ненавидя этот шипящий холод. Но его пальцы были удивительно аккуратны. Он не лил, а капал на каждую ранку, осторожно промакивая ватным диском. Потом наклонился и… подул. Тепло его дыхания на мокрой коже было нежнее любой мази. Он дул бережно, сосредоточенно, будто разглаживая невидимые морщинки боли. «Глупая, – прошептал он, – гналась за мной, как за поездом». Я промолчала, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Нам предстоял путь в «Янтарный» – снова в гору, против пронизывающего ветра. Заходя в корпус, Даня объявил: «Лифт работает! Плата – кукурузные палочки! По пачке с носа!». Мы с радостью скинулись. Даня, как пират, собирал «дань» в огромный пакет, а мы, смеясь, втиснулись в кабину старого лифта, пахнущего маслом и пылью. Минута блаженства без подъема!

С территории «Янтарного» открывался вид на Аю-Даг, спрятанный за туманной дымкой. Волны, огромные, грязно-зеленые, с белыми гривами пены, с ревом бились о берег, взлетая выше камней. Над этой стихией, словно бросая ей вызов, носились стаи буревестников – сильные, стремительные, пронзающие ветер. Остальные птицы жались к земле, ища укрытия в скалах, перелетая низко и нервно. Контраст был поразительным: свобода против страха.

Мы пришли сюда не просто так – на скалодром! После инструктажа нас облачили в обвязки, каски. Стена, усыпанная разноцветными зацепками, казалась неприступной крепостью. Я полезла. И падала. Снова и снова. Страховка держала, но очередное неудачное движение – и я содрала кожу на том же локте о шершавую поверхность. Больно. Обидно. Но отступать? Ни за что!

Ужин поднял дух. Мы пели за столом громче обычного, заглушая шум дождя за окнами. На «Анимации» повар, видя наши усталые лица, клал по два блина вместо одного. Салат из яблока, ананаса, апельсина с рисовыми шариками, мятой и орехами казался странным, но освежающим – тропический островок после шторма.

А потом... Потом было Посвящение в моряки. Все мы сдали зачет на части шлюпки, узлы, семафор. Нас построили на набережной «Морского», где ветер все еще выл, но уже не казался таким враждебным. Горели факелы. Звучали торжественные, немного печальные песни о море, о долгих походах, о товарищах. На воду спустили лодку. В ней горел огонь венка, сплетенного из еловых веток и алых лент. Ее медленно отвели от берега. В полной тишине, под мерный плеск волн, венок скользнул с кормы в черную воду. Огонек закачался на волнах, уплывая в ночь... Слезы текли по моим щекам сами, смывая следы ссадин и дневной усталости. Это было невероятно красиво, торжественно и щемяще.

Но артековская смена – это калейдоскоп. Слезы сменились искренней, шумной радостью на массовке. Музыка грянула, зажигая огни. И тут – как ураган! – в нашу сине-белую толпу ворвались фиолетовые молнии! Самарцы из «Кипарисного», нарушив все карантинные границы, с громкими криками: «Даша-а-а! Лёша-а-а!» бросились обнимать нас! Это было как искра в порох. Синие, желтые, зеленые галстуки – все перемешалось в одном безумном, цветном водовороте. Мы пели во весь голос, плясали под знакомые ритмы, не обращая внимания на лагерную принадлежность. Дождь прекратился, ветер стих, и над нами зажглись звезды. Мы были просто счастливыми детьми, выпившими свой «иммунитетный» сок до дна.

В комнате, падая от усталости, но с теплом внутри, я сделала последнее дело дня: скинула Ване фото – моя улыбка на фоне фиолетово-синей массы танцующих тел. «Спокойной, Танос. Маме с папой передавай привет». Его родители вчера писали что-то про мои фото, я на минуту представила, что когда-то познакомлюсь с ними... Уснула мгновенно, под шум моря за окном и далекое эхо массовки, все еще звучавшее в ушах. Ссадины на руке ныли, но сердце пело.