Артековская мечта

День седьмой.

Утро началось с катастрофы.

Я проснулась с ощущением, что на носу у меня поселился какой-то инопланетный организм - огромный, красный, болезненный прыщ, который, казалось, пульсировал собственным сердцем. Я уставилась на свое отражение в зеркале с ужасом, пока Карина, уже накрашенная и собранная, смотрела на меня с ехидной ухмылкой.

— Ну что, Рудольф, готов к Рождеству? — пошутила она, бросая мне свой тональный крем.

Я фыркнула и принялась за маскировку. Крем лишь слегка приглушил красноту, превратив прыщ из "огромного и ужасного" в "заметного, но терпимого". Волосы я собрала в любимы 2 хвоста, старательно выгладила тельняшку утюжком для волос (который, кажется, возненавидел меня за это), подвела ресницы тушью - хоть что-то должно было отвлекать внимание от носа.

В столовой Ваня, увидев мои мучения, не выдержал.

— Дашенька, перестань прятать нос, — он взял мою ложку и сунул мне в рот кашу. — Ешь.

Я покраснела, но послушно стала есть, чтобы Ваня не кормил меня как маленькую. Вожатые предупредили: завтрак должен быть плотным - впереди долгая дорога. Я послушалась. И очень скоро пожалела.

Автобус петлял по серпантину, взбираясь в горы. За окном мелькали кипарисы, стройные и темные, будто часовые, охраняющие покой Южного берега. Виллы с красными черепичными крышами цеплялись за склоны, а море внизу сверкало даже сквозь хмурые тучи.

Но мой желудок уже на третьем повороте начал бунтовать.

— Даня... — я сжала пакет, выданный Надей.

— Держись, Мелкая! — крикнул он, но было поздно.

Я выскочила на первой же остановке у Никитского ботанического сада и, к своему ужасу, отдала завтрак корням старой ели.

— Ну хоть удобрила природу, — философски заметил Ваня, подавая мне бутылку воды. Сказать, что мне было стыдно все равно, что промолчать.

Сад оказался волшебным, несмотря на моросящий дождь. Гид рассказывал о его основателе - Христиане Стевене, о гигантской секвойе, которая стояла, как древний страж, о редких соснах, чьи иголки пахли лимоном. Бамбуковая роща шелестела, словно шептала секреты, а у старого фонтана я сделала фото - ровно там, где 40 лет назад стояла моя бабушка, молодая и счастливая, в санаторной форме.

Мы с Ваней и еще пару девочек отстали от группы. Дождь усиливался, и он ловко стащил зонт у входа, раскрыв его над нами.

— Смотри, "любовь-не-любовь", — ткнул он в куст с беленькими цветами.

— Это камелия, дурак, — засмеялась я, но сердце екнуло.
Под конец нас , разумеется, стали подгонять в автобус. На выходе была возможность купить эфирные масла и сувениры, но мне ничего не приглянулось, так что я зашла в транспорт и устроилась поудобнее на ванином плече. Мы снова запетяляли, но уже в сторону Ливадийского дворца.

Белокаменный дворец, похожий на свадебный торт, возвышался над морем. Итальянский дворик с арочными галереями, розовый мрамор колонн – всё дышало историей.

— Здесь в 1945 году решали судьбу послевоенного мира, — гид, мужчина с аккуратными седыми усами, водил указкой по карте Ялтинской конференции.
Мы ходили по длинным коридорам, застеленным дорогими коврами со знаком лилии, заходили в кабинеты, где можно было взглянуть на инсталляции и фотографии. Нам рассазывали факты, которые я смутно помнила со школьной программы, но здесь они оживали у меня в глазах.

Когда он узнал, что я из Казахстана, его глаза вспыхнули:
— В 82-м я работал на целине! Костанай, Торгайские степи... — Он даже спел хрипловатым голосом: "Қарағым, қайдасың?"
Великолепную экскурсию прервали на середине, заставив нас выйти на улицу для общей фотографии. Этот быстрый темп убивал во мне любое желание жить, а не только ехать обратно в лагерь.
В сувенирной лавке пахло деревом и воском. Я выбрала значок – точную миниатюру дворца из цветного металла. Набрала шесть магнитов за смешную цену в 150 рублей, чтобы раздать родственникам и учителям. Ваня, вздохнув, занял 300 рублей на смешной магнит с изображением президента и известной всем надписью "Крым Наш" (и, конечно же, он их не вернул).
После такого путешествия обед был поздним. Я уминала министроне, несмотря на крики вожатых:

— Десерт не брать! Опаздываем!

Мы, конечно, взяли. Надя была в ярости. Впрочем, никаких последствий от этого не было, мы успели на флотилию и впереди нас ждал первый большой выход в море.
Я заранее выпросила у Нади мятную таблетку от тошноты. Нас облачили в спасательные жилеты, выдали весла. Ваня попал в другую лодку, и я большую часть пути провела как запасная, лишь изредка сменяя гребцов.

— Греби! — скомандовал инструктор, и я вцепилась в весло.

Оно было невероятно тяжёлым. Каждый гребок отзывался болью в плечах. Вода хлестала через борт, заливая обувь.

Но когда мы проплывали между Адаларами – двумя тёмными скалами, торчащими из моря, как клыки древнего дракона, – время остановилось.

— Закройте глаза! Загадайте желание!

Я зажмурилась. Под веками танцевали золотые блики. Где-то рядом плескалась вода, кричали чайки, но всё это стало далёким. Когда я открыла их, я увидела свое желание - оно сидело в соседней лодке с замученным от гребли видом и закрытыми глазами...

Вечером в "Лазурном" объявили карантин – ротавирус. Нам выставили чайник в холле:

— Пить только под присмотром!

Я прижала ладони к горячей кружке, наблюдая, как Ваня спорит с Даней о чем-то мужском. Колено ныло, но Даня сказал "поспи, пройдет". Слава богу, ибупрофен из запрятанной мной "аптечки на крайний случай" медленно делал своё дело.
Завтра Рождество.