Артековская мечта

День десятый.

Карина разбудила меня, швырнув на кровать мокрое полотенце. Оно шлёпнулось мне на лицо, холодное и тяжёлое от морской воды.

— Вставай, соня! — прошипела она. — Семафор через десять минут!

За окном едва брезжил рассвет. Небо было цвета мокрого асфальта, а море... О, это море! Оно не спало всю ночь — я слышала, как оно билось о берег, глухо и неистово, словно пыталось вырваться из каменных объятий мола. Сейчас, в предутреннем свете, волны казались жидкой сталью — тяжёлые, маслянистые, с белыми клочьями пены на гребнях.

Я натянула тельняшку — ту самую, с посвята, ещё пахнущую костром и Ваниным одеколоном. Он уже ждал внизу, прислонившись к фонарному столбу. Его фигура в предрассветных сумерках казалась вырезанной из темноты — высокий, чуть сутулый силуэт, резко очерченный против бледнеющего неба.

— Шапка, — он ухмыльнулся, когда я подошла ближе, — ты похожа на медузу, которую выбросило на берег после шторма.

— Самая красивая медуза, — пробормотала я, зевая.

— Самая-самая, — он неожиданно провёл пальцем по моей щеке и поцеловал меня в лоб.

Пляж "Лазурного" в это утро был пустынен и суров. Ветер рвал с губ недопетые слова, солёные брызги впивались в кожу, как тысячи крохотных игл. Вожатые раздавали флажки — ярко-оранжевые, кричащие пятна на фоне серого неба.

— Руки поднять под углом сорок пять градусов! — кричала Надя, но её голос терялся в рёве прибоя.

Ваня стоял спиной к морю, и это было зрелище. Его фигура — чёткий тёмный силуэт на фоне бушующей воды. Он поднял флажки, и в этот момент за его спиной обрушилась особенно мощная волна — тонны воды взметнулись вверх, рассыпаясь миллиардом сверкающих осколков.

— Буква "Ж"! — орал Эдуард, самый вредный сосед Вани.

— Это не "Ж", это...

Но мальчишки уже начали своё. Их флажки взлетали и падали, выписывая в воздухе непечатные слова. Ваня изображал "блядь" с таким вдохновением, будто это было высшее проявление искусства.

— 224-я! — взвыл Даня. — Вы совсем...

Но его слова потонули в общем хохоте.

После семафорного безумия мы отправились в столовую. Сегодня давали что-то среднее между супом и рагу — густое, с мясом и овощами. Я ела, облокотившись на подоконник, когда ко мне подсела девочка из 6-го отряда.

— Привет, — сказала она. — Я Карина.

— Привет, — кивнула я. — Я...

— Я знаю, кто ты, — перебила она. — Дай руку.

Я удивленно протянула ладонь.

Карина склонилась над ней, ее темные волосы упали мне на запястье.

— Ого, — пробормотала она.

— Что «ого»?

— Ты выйдешь замуж в двадцать, — объявила она.

Я фыркнула.

— За кого?

— За офицера.

— Серьезно?

— Ага. И будет один развод.

Я рассмеялась.

— Ты знаешь, что Ваня собирается в военное?

Карина загадочно улыбнулась.

— Может, знаю. А может, нет.

Я отдернула руку.

— Тогда зачем говорить про развод?

— Потому что так написано, — пожала она плечами.

Я хотела спросить еще что-то, но в этот момент меня одернули - пора было собираться в школу.

Автобус, который должен был отвезти нас в школу, выглядел, как обычно, идеально. Меня усадили вперед, потому что водител вспомнил меня, как главного тошнотика.

— Садись у окна, — Ваня пропустил меня вперёд.

Я втиснулась на сиденье, и автобус с скрежетом тронулся. Вид из окна завораживал — серпантин вился по краю обрыва, и каждый поворот открывал новую панораму. То скалы, обрывающиеся в море, то виноградники, аккуратные ряды которых убегали вдаль, как зелёные волны.

— Смотри! — Ваня резко наклонился ко мне, и его плечо прижалось к моему.

Внизу, в расщелине между скал, бился о камни крохотный водопад. Вода падала с высоты, рассыпаясь бриллиантовой пылью.

Я незаметно пристроила голову ему на плечо. Его тельняшка пахла солнцем, морем и чем-то ещё — тёплым, древесным, чисто Ваниным.

— Самая красивая медуза засыпает? — он шепнул это прямо в моё ухо, и по спине пробежали мурашки.

Школа "Артека" поразила меня с первого взгляда. Главный корпус — белоснежное здание с колоннами, утопающее в зелени. Перед входом — гигантские шахматы. Чёрные и белые фигуры, каждая по пояс высотой, стояли на клетчатом поле, выложенном из мрамора.

— Позже сыграем, — пообещал Ваня, но его уже тащили в другой корпус. Он был младше, а значит, учился в другом классе.

В холле меня встретило невероятное зрелище — под потолком медленно кружились голограммы снежинок. Они переливались всеми оттенками синего, отбрасывая на стены причудливые тени.

— Нанотехнологии, — гордо сказал экскурсовод.

Мой класс, 11 "Б", находился на третьем этаже. Кабинет был залит светом — огромные окна от пола до потолка открывали вид на море. Первым уроком стали разговоры о важном, нас познакомили с кураторами, рассказали про праздник Рождества. Было странно, но интересно.

На математике я щёлкала задачи, как орехи. Учительница, женщина с острым, как циркуль, подбородком, ставила мне пятёрки одну за другой.

— Откуда такие знания? — удивлялась она.

— Из Казахстана, — скромно отвечала я.

И тут дверь распахнулась. В проёме стоял Ваня — взъерошенный, с перепачканной мелом щекой.

— Я... я забыл сказать, — он сделал шаг вперёд, быстро поцеловал меня, — что... что после школы жду у шахмат.

И убежал под хохот одноклассников.
Кабинет напоминал каюту звездолёта — синие столы с встроенными панелями, стены, испещрённые формулами, и главное: оптические установки. Лазерный луч толщиной с волосок пересекал затемнённую комнату, оставляя в воздухе рубиновый след.

— Дифракционная решётка, — преподаватель вручил мне стеклянную пластинку с линиями тоньше паутины.

Когда луч прошёл через неё, на экране вспыхнул спектр — чёткие полосы от фиолетового до алого. Яна, наблюдавшая через стол, присвистнула: