Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1

ГЛАВА 1

ЧАСТЬ 1: ВЕДЬМА-НЕУДАЧНИЦА И ОДНА ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ ИДЕЯ

ГЛАВА 1

ВАСИЛИСА

— Ну, хотя бы не взорвалось, — пробормотала я, с философским смирением глядя на ошалевший хоровод, который устроили мои собственные носки посреди комнаты. — А это уже, знаете ли, прогресс.

Дюжина разномастных, одиноких и, казалось, давно потерянных для общества чулочно-носочных изделий самозабвенно отплясывала разухабистую джигу под скрипучей кроватью. Мой старенький серый носок с протёртой пяткой, который я считала без вести пропавшим ещё с прошлой зимы, теперь лихо выделывал коленца с ярким полосатым гольфом, явно принадлежавшим кому-то более жизнерадостному. Говорят, у каждой порядочной ведьмы в шкафу припрятан скелет. Врут, как сивый кикимор. У меня в шкафу была целая братская могила неудачных магических экспериментов, а под кроватью в данный момент проходил кастинг в балетную труппу для потерянных вещей.

Воздух в моей крохотной, заваленной гербариями и книгами комнатушке в общежитии Лесной Академии был таким густым, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо джема. Пахло так, будто единорог, объевшись радуги, опрометчиво запил её валериановым отваром, а после его слегка стошнило на клумбу с цветущим папоротником — приторно, пряно и с отчётливой, звенящей ноткой приближающегося вселенского провала. На столе, среди россыпи полузасохших мандрагоровых слёз и перьев грифона, обиженно булькал и пузырился чугунный котёл с варевом цвета детской неожиданности, причём явно после тарелки горохового супа. Зелье «Лёгкая симпатия», — гласил заголовок в потрёпанной тетрадке в кожаном переплёте, — должно было благоухать луговыми травами и вызывать у объекта мимолётное, но тёплое расположение духа. Моё же гениальное творение источало аромат концентрированного отчаяния и, как выяснилось опытным путём, обладало побочным эффектом, приводящим в неистовый, экстатический пляс любую непарную шерстяную вещь в радиусе пяти метров.

— Ну почему у всех ведьм любовь-морковь до гроба, а у меня — носки-плясуны до утра? — пробормотала я в пустоту, с невыразимой тоской наблюдая за танцевальным марафоном.

Впрочем, я лукавила. Я прекрасно знала, почему.

Ответ, к слову, маячил в раме распахнутого окна, безжалостно посыпая солью моё и без того израненное в клочья сердце. Там, на изумрудной, идеально подстриженной лужайке перед главным корпусом, залитый предзакатным солнцем, стоял он. Илья Мудрый. Мой друг детства, моя тихая, занозистая боль и самая заветная мечта, завёрнутая в атлетическое телосложение и увенчанная копной волос цвета выбеленного солнцем льна. И смеялся он, красиво запрокинув голову и демонстрируя ямочку на щеке, увы, не мне.

Рядом с ним, изящно изогнувшись, словно лоза ядовитого плюща, готовая в любой момент обвиться и задушить, ворковала Марья Искусница, моя заклятая соперница по всем фронтам — от оценок по травологии до места в сердце этого златовласого, непроходимого идиота. Она что-то прошептала ему на ухо, коснувшись его сильного предплечья кончиками своих идеальных, покрытых нежно-розовым лаком ногтей, и Илья, мой Илья, склонился к ней так близко, что их волосы смешались в золотисто-шоколадное облако, отвечая на её шёпот своей самой обаятельной, самой сокрушительной улыбкой. Той самой, от которой у меня внутри предательски распускались ромашки и начинали порхать бабочки-однодневки, обречённые сгореть в пламени моей неразделённой любви.

Память услужливо подбросила картинку десятилетней давности: тот же Илья, только на голову ниже и с ободранными коленками, протягивает мне, зареванной и перепачканной в грязи, единственную уцелевшую ромашку с оборванными лепестками. «Не реви, Васёк, — басит он, стараясь казаться взрослым. — Я тебе новую поляну выращу, ещё лучше!» Он не вырастил. Он нашёл себе новый, идеальный, ухоженный цветник в лице Марьи.

Вот именно в этот момент, глядя на них, я, поддавшись минутному порыву и вселенской несправедливости, вместо щепотки сушёной вербены, отвечающей за душевную гармонию, швырнула в кипящий котёл целую горсть плясовой травы, которую припасла для поднятия настроения своему комнатному лишайнику-предсказателю. Это был не просто промах. Это был акт отчаяния, маленький бунт против её идеальных локонов и его слепоты. Результат теперь исполнял зажигательный фольклорный танец у меня под ногами. Логично? Вполне. По-моему.

— Капец, — выдохнула я, запуская пятерню в свою рыжую гриву, которая жила по собственным, неведомым науке законам гравитации и логики. — Просто полный и безоговорочный капец. Завтра экзамен по избостроению, самый важный на курсе, а я тут хореографический кружок для чулочно-носочных изделий организовала.

С досады я пнула несчастный котёл, который жалобно звякнул и выпустил очередную порцию ароматического отчаяния. Нужно было срочно сбежать. Сбежать от запаха своего провала, от вида чужого счастья за окном, от самой себя. Я накинула мантию и отправилась в единственное место в Академии, где можно было спрятаться от собственного фиаско, — в библиотеку. Среди миллионов пыльных фолиантов, в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом половиц, моя личная катастрофа всегда казалась чуточку менее вселенской.

Академическая библиотека встретила меня сонной, гулкой тишиной и божественным запахом старой бумаги, пергамента и капельки магии. Я прошмыгнула между гигантскими стеллажами, уставленными трактатами о «Высших сферах бытия» и «Низших сущностях небытия», и забилась в самый дальний, самый пыльный угол, где обычно никто не сидел. Прямо под огромным, во всю стену, витражом, изображавшим какое-то пафосное сражение бородатых колдунов с многоголовой гидрой, которая, судя по её выражению, была не в восторге от происходящего.