Астральные слёзы, или Искусство быть Светлой

Глава 5. Язык света

Следующие несколько дней стали для Лики временем тихой, упорной войны. Войны не с другими, а с самой собой. Каждое утро она просыпалась с решимостью не сдаваться. Каждую ночь засыпала с ощущением, что проиграла еще один бой. Но что-то внутри нее менялось. Медленно, почти незаметно, как поворот огромного колеса.

Она больше не пыталась слепо копировать других на уроках магической теории и энергетической практики. Вместо этого она наблюдала. Она сидела на задней парте и смотрела, как студенты управляются со своими заклинаниями. Она видела, как Лерион и ему подобные с легкостью вызывали пламя или лед, но за этой легкостью скрывалось напряжение. Их брови были сведены, губы поджаты. Они заставляли магию подчиняться. Они боролись с ней, как с диким зверем.

И она поняла разницу. Их магия была проявлением воли. Ее дар – проявлением смирения. Они сжимали кулак, а ей нужно было раскрыть ладонь.

На одном из уроков защиты Сириан снова заставил ее пытаться создать барьер. Лика встала перед манекеном, закрыла глаза и вместо того, чтобы напрягаться, сделала то, что у нее начало получаться все лучше и лучше – она отпустила контроль. Она представила себя не крепостной стеной, а глубоким, спокойным озером. Она ощущала колющий импульс Сириана, входящий в ее поле, и просто позволяла ему пройти сквозь нее, не цепляясь за него, не пытаясь изменить. Она наблюдала за ним, как наблюдала за своей болью в уединенной нише.

И снова видимого щита не возникло. Но на этот раз Сириан, выпустив импульс, резко опустил руку.
—Стоп.

Он подошел к манекену и внимательно его осмотрел. Черного пятна, как в прошлый раз, не было. Была лишь легкая дымка, которая быстро рассеялась.
—Ты рассеяла его, — сказал он, и в его голосе было нечто, похожее на уважение, пусть и вынужденное. — Не отразила. Рассеяла. Как туман.

— Я не делала ничего, — честно сказала Лика.

— Именно это и пугает, — мрачно произнес Сириан, но больше не стал ее мучить.

Это был маленький, но важный успех. Она не сделала так, как все, но она добилась результата. И этот результат заметили.

Но настоящий перелом наступил на уроке истории магии, который вел сам Верховный Маг Кэлен. Он рассказывал о духах-хранителях Академии – древних сущностях, вплетенных в саму ткань здания и питающихся положительными эмоциями студентов. Один из них, самый старый, дух по имени Аэлис, обитавший в Главном Зале, в последние десятилетия начал угасать. Он становился бледным, почти прозрачным, его песнь, обычно наполнявшая зал умиротворением, смолкла.

— Мы пробовали все, — говорил Кэлен, и его голос был печальным. — Заклинания подпитки, эликсиры концентрированной радости, даже принудительное насыщение чистой астральной энергией. Ничего не помогало. Аэлис был свидетелем основания Академии. Его угасание – это угасание части нашей истории.

После лекции Лика подошла к Кэлену.
—Я могу попробовать, — тихо сказала она.

Кэлен посмотрел на нее с удивлением.
—Дитя, наши лучшие маги бессильны. Что ты можешь сделать?

— Я не знаю, — призналась она. — Но я чувствую его боль. Отсюда. Она... похожа на мою.

Кэлен внимательно посмотрел на нее, и в его голубых глазах вспыхнула искра надежды.
—Испытание Истины, — прошептал он. — Ты исцеляла нашу собственную боль. Возможно, ты права. Хорошо. Попробуй.

Новость о том, что «Целительница Душ» возьмется за древнего духа, мгновенно облетела Академию. Когда Лика в сопровождении Кэлена и нескольких других магов, включая неотрывно следовавшего за ней Каэла, вошла в Главный Зал, там уже столпились студенты. Лерион стоял в первых рядах с язвительной ухмылкой.

Аэлис висел в воздухе под самым куполом. Это был огромный, размытый контур, напоминающий гигантского ската, сотканного из тумана и света. Но свет был тусклым, а туман – серым и безжизненным. От него веяло такой безысходной тоской, что у Лики сжалось сердце.

Она остановилась под ним, глядя вверх. Она не знала заклинаний. У нее не было жезла. У нее была только она сама.

«Позволь», — прошептала она про себя.

Она закрыла глаза и начала дышать. Глубоко и медленно. Она не пыталась послать ему энергию или силу. Она просто открыла себя. Она позволила тоске Аэлиса войти в нее. Это было в тысячу раз сильнее, чем боль того студента в классе. Это была многовековая усталость, грусть от бесчисленных ушедших поколений студентов, от забытых историй, от самого веса времени.

Лика задрожала. Слезы потекли по ее щекам. Ее колени подкосились, и она опустилась на пол. Она чувствовала, как эта тяжелая, серая пелена окутывает ее, пытается задушить. Вокруг послышались встревоженные возгласы. Кто-то крикнул: «Она не справляется! Остановите ее!»

Но сквозь гул она услышала спокойный, твердый голос Каэла:
—Не мешайте ей.

И это дало ей силы продолжить. Она не боролась. Она позволила тоске духа заполнить себя до краев, признала ее, приняла ее право на существование. И тогда, сквозь эту толщу отчаяния, она начала искать. Не радость, не свет, а то, что было их источником. Тихую, почти забытую мелодию.

И она нашла ее. Спрятанную глубоко внутри, как жемчужину в раковине. Это была не громкая радость, а тихое, теплое чувство... дома. Чувство принадлежности. Радость от того, что ты – часть чего-то большего. Чувство, которое она сама так давно потеряла и лишь недавно начала обретать вновь в этих холодных стенах.

Она не стала петь. Она начала говорить. Тихо, на своем родном языке, вкладывая в слова все свое новопреобретенное понимание.

— Я вижу тебя, — шептала она, и ее голос, слабый и прерывистый, тем не менее, звенел в гробовой тишине зала. — Я вижу твою усталость. Тебе так долго пришлось нести это бремя памяти. Ты видел столько расставаний, столько печали. Это тяжело. Очень тяжело. И тебе больше не нужно нести это в одиночку.

Она говорила ему о том, что значит быть домом. Что дом – это не только радость, но и прощание. Что боль расставаний – это цена за счастье встреч. Что его грусть – не признак слабости, а доказательство того, как сильно он любил всех тех, кто прошел через эти залы.