Астрариум: инструкция по выживанию для неудачниц

Глава вторая, в которой появляется идеальный куратор, и, что более важно, столовая

Когда мне сунули в руки "Уведомление о зачислении на испытательный срок" и бумаге о назначении куратора, я едва удержалась, чтобы не свернуть его в трубочку и не посмотреть вдаль, как в подзорную трубу — в надежде увидеть там хотя бы призрачный намек на светлое будущее. Вручал бумажку не кто-нибудь, а сам проректор, сухопарый господин, всем видом напоминавший ворону, которая не просто проглотила линейку, а сделала это с чувством глубокого удовлетворения от соблюдения правил. Он назвался проектором Антуаном Ля Полиссе(на этом моменте я сдержанно хихикнула) и произнес следующее так, будто сообщал о неизлечимой болезни:

"Ваш персональный куратор найдет вас сам. Настоятельно не советую пытаться его избегать. Он… не ценит бездарной траты времени".

"Здорово, — подумала я. — ваш новый лучший друг, предоставленный вам Академией в рамках обучения — садист с дипломом".

Пока я размышляла, о какую стену лучше биться головой — в гранитную или мраморную, — нас, новоиспеченных студентов, вновь построили и повели в Главное Здание через лабиринт коридоров, где портреты предыдущих директоров смотрели на нас с выражением снисходительного любопытства.

— "Комнаты по четыре человека!" — прорезал гул женский голос, резкий и точный, как удар хлыста. Его владелица была высока, худа и невероятно пряма, напоминая фламинго с офицерской выправкой. — Списки на дверях. Потерялись — пишите прощальные письма, они будут доставлены за счет получателя.

Толпа загудела. Я же, стараясь сохранить на лице выражение легкой, аристократической скуки (внутренне молясь всем богам, каких только могла вспомнить), просила судьбу об одном: только бы мне в соседи достались не "Коварная интриганка" и не "Наследный принц". Первую я бы придушила через день из чисто спортивного интереса, а со вторым закрутила бы роман к ужину, и всё равно бы всё кончилось слезами, скандалом и безвозвратно испорченной карьерой. Жизнь, а главное — тонны прочитанных романов — научили меня: красивые принцы всегда оказываются либо оборотнями, либо занудами.

Моя комната нашлась в Рубиновой башне, на седьмом этаже. Табличка на дубовой двери (золотые буквы на которой кто-то явно пытался отколупать, судя по свежим царапинам) гласила: "317: Шарлотта фон Адельсберг, Элизабет Лиз Кэмпбелл, Беатрис Тапт, Аврора Сент-Клер".

Я вздохнула и толкнула дверь.

Спальня в Рубиновой башне оказалась куда просторнее и интереснее, чем я ожидала. Это был не просто квадрат с кроватями, а, пожалуй, помещение с характером, хранящее следы целых поколений студентов.
Комната была круглой, что сразу намекало на то, что мы все-таки находимся внутри одной из башен. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, но не был пустым — по его внутренней поверхности, словно причудливая роспись, медленно перетекали и мерцали магические символы. Иногда они вспыхивали мягким рубиновым светом. Стены снизу были обшиты панелями из темного дуба, а выше — оштукатурены и покрыты потускневшими от времени, но оттого не меняя красивыми фресками, изображавшими сцены из истории магии: алхимики за колбами, маги, приручающие стихии, запутанные звёздные карты.
Четыре массивные кровати с резными дубовыми изголовьями стояли не в ряд, для каждой из них был предусмотрен отдельный альков. Каждая ниша была затянута тяжелыми портьерами из плотной ткани рубинового цвета с вытканным золотом узором из звезд. Их можно было задернуть для уединения, создав свой маленький мирок, чем я собиралась непременно воспользоваться, чтобы читать ночью без страха быть пойманной врасплох или помешать своим соседкам. Матрасы выглядели удобными, а одеяла — стегаными, тёплыми и тоже бордовыми. Похоже, вообще все в спальне было призвано оправдать название башни.
Главной драгоценностью комнаты были два высоких, узких стрельчатых окна, выходившие на парк и далекие горы. Они не были стеклянными в обычном понимании — это была какая-то прозрачная, слегка волнистая субстанция, затвердевший воздух или магический кристалл. Сквозь них свет лился мягкий, рассеянный, играя на стенах волшебными бликами. На широких низких подоконниках лежали старые, потрепанные подушки, так и приглашая присесть.
Что примечательно, основной свет исходил не от люстры, а от нескольких круглых светильников, парящих под потолком. Они излучали теплое, живое сияние, похожее на свет живого огня, но без дыма и жара. Их яркость можно было регулировать лёгким щелчком пальцев или мысленным приказом (последнее, очевидно, требовало навыка, потому как у меня не вышло). Кроме того, у каждой кровати в нише было свое маленькое бра в виде стилизованного факела или светящегося кристалла в медной оправе. Но от созерцания дивной красоты спальни меня отвлек ужасный шум. Я опустила глаза и первое, что увидела, был хаос, удивительным образом принявший форму человека. Рыжая, веснушчатая девушка в униформе, которую, казалось, не гладили ни разу с момента получения, носилась по комнате, пытаясь поймать хомяка в крошечном мундирчике.

— Фьючер, я тебя умоляю, выплюнь! Это не еда, это конспект по зоотрансмутации! Он написан симпатическими чернилами, они проявятся только при лунном свете, ты всё испортишь, тебе такое нельзя! — голос её был не злым, а скорее отчаянным, почти плачущим.

Я прижалась к косяку, пропуская мимо себя этот ураган. У окна, в глубоком кресле, сидела другая. Очки в строгой оправе, собранные темные волосы, чашка дымящегося чая в руках. Она наблюдала за происходящим с видом уставшей матери многодетного семейства, и даже бровью не повела. Тут мне подумалось, что, быть может, в чашке у нее вполне может оказаться бренди.

— Лиз, — произнесла она ровным, слегка насмешливым голосом. — Если он переварит эти чернила, следующее, что ты будешь за ним убирать, будет окрашено в весьма нетривиальный синий цвет. Подумай о последствиях для паркета.

Третья обитательница комнаты стояла спиной, водя руками в воздухе. Под её пальцами вспыхивали и гасли призрачные схемы — странный гибрид звёздной карты и анатомического атласа какого-то крылатого существа. Она обернулась. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, но глаза… глаза показались мне очень серьезными.