Астрариум: инструкция по выживанию для неудачниц

Глава четвертая, в которой что-то происходит

Вернувшись в комнату, я чувствовала себя так, будто над моим телом хорошо поработал команда гномов-кузнецов, которым я перешла дорогу. Причем, несколько раз и вприпрыжку. "Ах, какие прелестные мышцы! Давайте их все одновременно потянем и поколотим!"

Беатрис уже сидела за книжкой, Аврора медитировала, а Лиз ещё спала, свернувшись калачиком.

Я доплелась до душа. Горячая вода была совершенно божественна. "Если бы де Монфор мог видеть меня сейчас, — подумала я, стоя под почти кипящими струями — Он бы, наверное, сказал: "Излишнее расслабление вредит тонусу. Контрастный душ эффективнее". И непременно выкрутил бы горячую воду в ноль. Фу. Какой все-таки кошмарный человек".

Обернувшись в халат, я подошла к шкафу и скривилась — там висела униформа Астрариума. Тёмно-синий мрачный мешок из грубоватой ткани. И рядом с моими изящными платьями она смотрелась как посреди рая убогий кирпич.

"Ну что ж, — вздохнула я философски. — Видимо, изящество и блестки — точно не главные союзники в постижении тайн мироздания. Ладно, тогда пусть будет «академический шик». Главное, чтобы в этом кошмаре дизайнера не жила моль…"

Мы всей комнатой (в этот раз Беатрис и Аврора все же соизволили составить нам компанию) двинулись на завтрак. В столовой царило море синих и тёмно-зелёных мантий. И вот, среди этого потока, мой взгляд снова безотчетно нашел знакомый силуэт Лукаса фон Грейвена. Он стоял у буфета с таким видом, будто раздавал афтографы на личной аудиенции, а не выбирал между омлетом и яичницей. Что было особенно неприятно, наша униформа сидела на нём… идеально. Без намека на мешковатость или дешевизну. Воротник был расстегнут ровно на одну пуговицу больше, чем позволительно, а на мизинце поблескивал перстень с темным камнем. Он с явным ловил на себе восхищенные взгляды первокурсниц и отвечал им снисходительной полуулыбкой.

Наши глаза встретились не более, чем на секунду. В его взгляде не было открытой насмешки, как вчера в парке, только холодное, привычное презрение. Впрочем, было что-то ещё… утомление? Как будто видеть меня для него было такой же рутиной, как чистка зубов. Он медленно отвел взгляд, словно я была пустым местом, и что-то сказал своему приятелю. Тот фыркнул.

"Старый добрый Лукас, — мысленно прошипела я, хватая тарелку с таким усердием, что еще немного, и она бы разлетелась вдребезги. — Ничего не меняется. Все тот же павлин, который считает, что мир вращается вокруг него и его идеально уложенной чёлки". Конфликт наш был стар, как мир — ладно, возможно, чуть младше, как детские сады для аристократической магической элиты. Мы всегда были в одной весовой категории по происхождению, но на разных полюсах по… ну, по всему. Он — образец юного джентльмена, наследник древнего рода талантливейших магов тонких чар и иллюзий, безукоризненно галантен, вежлив, сказочно красив; словом, стоит задержать взгляд чуть дольше, и посещение виталика с жалобой на слепоту обеспечен. Я же — вечная проблема. Несмотря на безупречное поведение, отлично оконченную школы для магической аристократии и все прочие мои заслуги, хаотичная природа моей магии перечеркивала все. Мы постоянно сталкивались на всяких светских детских мероприятиях, и он никогда не упускал случая уколоть меня своим превосходством, и, желательно, так, чтобы все оказалось тщательно замаскировано под комплимент или сочувствие. То моё заклинание на детском конкурсе казалось ему недостаточно впечатляющим, то платье на балу “слишком нелепым для юной леди”. А его излюбленное развлечение — делать вид, что я настолько незначительна, что он меня просто не замечает. Что, честно говоря, бесило куда больше открытых насмешек.

Я с тоской положила себе овсянку (которая в этот раз выглядела особенно уныло) и села за наш стол, спиной к нему. "Пусть любуется собой. Мерзкий надутый индюк. А меня еще ждут занятия, нужно быть готовой ко всему".

Лекция по истории, которую вёл профессор в строгой серой мантии, оказалась на удивление захватывающей. Он рассказывал о первых договорах людей с духами стихий, и я ловила себя на том, что рисую на полях блокнота не закорючки, а схематичное озеро с головами наяд. «Интересно, — мелькнула мысль, — а с ними тоже договор был? Или они так… от скуки?»

Лекцию по «Основам магической теории и истории дисциплин» вёл профессор Элиас Торн. Он был не просто стар — он был древним, как стены самой академии, с лицом, испещренным морщинами, и живыми, невероятно яркими голубыми глазами. Они были глубоко посажены и вдобавок наполовину скрыты под кустистыми бровями. Серая мантия была поношенной, серебро вышивки заметно потускнело, но сидела на нем более чем достойно. Он не встал за кафедру, а присел на ее край, как дед, готовящийся рассказать внукам очередную самую важную в мире историю.

— Так, — начал он, и его голос, скрипучий, но удивительно чёткий,прокатился между столов, заполнив аудиторию без всякого усилия. — Первый курс. Рубиновая башня. Головы полны кружев, геральдики и, простят меня боги, ерунды о "величии магических кровей". Забудьте. Вы пришли сюда не как принцы и принцессы, не как дети аристократических домов, даже не как избранные. Вы пришли как… младенцы, которые только что открыли рот и обнаружили, что могут издавать звуки. Но вам стоит усвоить: наш мир — это комната, полная стариков, которые прекрасно слышат, но терпеть не могут крик.

Он обвел нас взглядом, и казалось, видел каждого: и мои розовые волосы, и самоуверенную позу Лукаса, и испуганные глазки Лиз.

— Магия, дети мои, не была в этом мире всегда. Вернее, была, но не для нас. Представьте самого первого человека — первого мужчину, или самую первую женщину, это, на самом деле, не так важно, — у которой… которая ощутила нечто странное. Не здесь, — он ткнул себя в сердце, — а здесь, — он постучал по виску. — Она слышала, как поёт река. Не просто журчит, а поёт дивно, на совершенно незнакомом, но отчего-то понятном языке. Она увидела, как деревья не просто качаются, а перешептываются. И поняла: она не одна в этой комнате. Вокруг полно… соседей. Очень старых, очень странных и не спешащих знакомиться.