Аукцион бриллиантов. Я тебя купил.

Глава 1. Начало

Летний вечер растекался по дому тягучим янтарным светом. За окнами столовой шумела листва старых лип — отец когда-то высадил их, когда мы с Дашей были маленькими, чтобы «девочки дышали чистым воздухом». Сейчас эти липы казались мне тюремными стражами: красивыми, но бесполезными.

Я сидела на своем обычном месте — с левого края длинного дубового стола, где резная скатерть свисала почти до пола, закрывая мои колени. Серебряные приборы лежали в идеальном порядке, хрустальные бокалы переливались на солнце, а воздух пах дорогим ужином, который никто не ел.

Отец — Евгений Белый, владелец сети спортивных клубов «Белый Флаг» и дюжины баров по всему городу, — восседал во главе стола. Его массивный перстень с черным агатом мерно постукивал по столешнице. Этот жест я знала с детства: когда отец отбивает ритм пальцами, он принял решение, которое не оспаривается.

— Дарья, — его голос был спокоен, даже ласков, отчего по моей спине пробежали мурашки. — Ты выйдешь за Маркуса. С его семьей уже подписан договор.

Даша сидела напротив меня, прямая, как струна. Её светлые волосы были собраны в низкий пучок — она всегда так делала, когда нервничала. Тонкие пальцы сжимали край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Да, пап… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, опустив глаза в тарелку с нетронутым салатом.

Моё сердце пропустило удар. Я перевела взгляд с сестры на отца, пытаясь понять — шутит он? Сейчас рассмеётся своей тяжёлой, властной шуткой и скажет: «Да ладно вам, девчонки, проверял просто»?

Но он не смеялся. Он отрезал кусок мяса, отправил в рот и принялся жевать с видом человека, который только что обсудил погоду или курс доллара.

— Пап, но это же не по любви, — выдавила я. Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Даша бросила на меня быстрый, испуганный взгляд — он значил: «Мир, молчи, пожалуйста, не надо». Но я не умела молчать. Никогда не умела.

Отец поднял на меня глаза. Серые, холодные, как февральское небо. Он смотрел ровно, без злости, даже с какой-то снисходительной усталостью — как на ребенка, который настойчиво требует объяснить, почему трава зелёная.

— Мирослава, ты не понимаешь жизни, — сказал он спокойно, вытирая губы салфеткой. — Ты ещё мала.

— Пап, мне девятнадцать, — я почувствовала, как щёки заливает жаром. — И я понимаю, что это не нормально. Выдавать дочь замуж… как будто она не человек, а акция. Как будто мы вещь.

— Это правильно, — отрезал отец, и его палец снова застучал по столу: тук-тук-тук. — Молодой человек из хорошей семьи. Образованный. Состоятельный. У Королёвых сеть отелей по всей стране — ты представляешь, какие это перспективы? Для Даши, для семьи, для бизнеса.

— Пап, ему тридцать! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на петушиный фальцет. Я ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с собой поделать. — Ему тридцать лет! Он старше Даши на девять лет. Она его не любит. Ты вообще спрашивал её, хочет ли она?

Отец отложил нож и вилку. Медленно, аккуратно — как хирург перед сложной операцией. Он сложил руки перед собой и уставился на меня. В этом взгляде было что-то бесконечно далёкое, как дно океана — туда не проникает свет.

— Хороший возраст для мужчины, — сказал он весомо. Каждое слово падало на стол, как гранитная плита. — В тридцать он уже состоялся. Знает, чего хочет. Не будет шляться по клубам и изменять с первыми встречными. Твоей сестре нужна стабильность, а не сопливые обнимашки под луной.

Я вскочила. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Даша вздрогнула. Отец даже бровью не повёл.

— Пап, но Даше двадцать один! — закричала я, уже не контролируя громкость. Где-то на кухне затихли повара. Я знала, что они слышат, знала, что завтра по дому поползут слухи, но мне было всё равно. — Двадцать один, папа! Она только институт закончила. У неё парень есть, хороший парень, Коля, ты его знаешь, он работает в твоём фитнес-клубе тренером!

— Мирослава, — голос отца стал тише, но от этого только страшнее. Лёд всегда тихий. — Сядь.

Я не села.

— Ты меня тоже замуж будешь выдавать по расчёту? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Губы дрожали, но я стиснула зубы. — Скажешь когда-нибудь: «Мирослава, собирай чемоданы, нашел тебе седого олигарха, иди под него ложись»?

Повисла тишина. Даша замерла с ложкой в руке. Маятник старинных часов на стене отсчитывал секунды: тик-так, тик-так, тик-так.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. В уголках его губ обозначилось нечто, отдалённо похожее на усмешку. Он не злился. Вот что было страшнее всего — он не злился. Для него это был просто разговор о погоде.

— Если потребуется — да, — сказал он.

Мир рухнул. Не громко, не со спецэффектами, без фейерверков и взрывов. Он просто сложился, как карточный домик, от одного этого короткого «да».

— Пап… — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Я не хотела плакать при нём. Никогда не хотела. Он говорил, что женские слёзы — это оружие слабых, а я всегда хотела быть сильной. — Пап, пожалуйста…

— Всё, Мира, — он поднял руку ладонью вперёд — жест, означавший «стоп, точка, дискуссия закрыта». — Закончили дискуссию. Даша, через месяц свадьба. Двадцатого августа. Запомни эту дату. В ЗАГСе всё уже забронировано.

Даша кивнула.

Её кивок был плавным, почти изящным. Как у куклы — у тех, у которых голова на пружинке. Нижняя губа чуть дрогнула, но в остальном — ни единого признака того, что её только что продали, как бронзовую статуэтку на аукционе.

— Даш, ну ты хоть скажи что-нибудь! — я бросилась к ней, обогнув стол, и опустилась на колени рядом с её стулом. Схватила её за руку — холодную, как лёд. — Даш, ты же не можешь согласиться. Ты же живой человек.

— Мир, — она посмотрела на меня сверху вниз. В её глазах была такая бездна усталости, что мне стало страшно. — Это решённый вопрос. Не усложняй.

— Но у тебя парень же есть! Коля! Он тебя любит! Вы же три года вместе! — я сжимала её пальцы, пытаясь передать своё отчаяние через касание. — Даша, ну скажи папе, что ты не хочешь! Мы вместе его переубедим!