Авантюрист поневоле Том 2

Пролог

"Как гласит легенда, в Великой Книге Имён записаны имена всех эльфов Многомирья. Одни говорят, что после смерти душа эльфа первым делом предстаёт перед книгой, чтобы лично вписать своё имя на её страницы. Другие же утверждают, что это делает слепой писец, записывающий каждое имя под диктовку многоокой богини. Третьи и вовсе полагают, что все имена были вписаны заранее — ещё до того, как первые корабли эльфов начали рассекать Межмировой Океан. Именно они годами спорят: сколько страниц в этой книге? И если есть последняя страница — значит ли это, что народ эльфов когда-нибудь исчезнет?

Ответа нет.

Однако если все имена действительно записаны в Великой Книге Имён, то лишь одно из них эльфы пожелали бы вычеркнуть и забыть. Ибо не было эльфа спесивее, не было воина кровожаднее, не было завоевателя безжалостнее, чем он. И не было такого эльфа — ни до него, ни после, — которого сами эльфы назвали бы своим вечным позором, Бичом Многомирья.

И имя ему — Каллинаг."

Источник неизвестен.

Знаменитый в узких — и весьма сомнительных — кругах путешественник, мошенник и мастер громких фраз Теодоро Гравили Пунц однажды, покачиваясь от выпитого, выдал про столицу, захолустного мира Минрала, такую фразу: "Альб-Аура! Альб-Аура! А где это, чтоб её Хаос взял?"

Альб-Аура была типичным столичным городом Многомирья: огромный, как гриб-переросток после дождя, и тесный, словно сундук, куда жадный гоблин напихал всё своё барахло. В центре громоздилась исполинская башня-причал для межмировых кораблей. Десятки судов ежедневно швартовались там, скрипя парусами и роняя на мостовую куски ржавчины, волшебного дерева да порой зазевавшихся матросов.

Жители Альб-Ауры делились на три типа. Первые чесали затылки, бормоча: “Как я вообще тут оказался?” — и искали ответ в мутных глубинах пивных кружек, где истина обычно тонула вместе с последними монетами. Вторые ворчали, что пива маловато, и требовали добавки, потрясая кулаками и пустыми кошелями. Третьи пили молча, сосредоточенно, без лишних вопросов — будто пиво и было смыслом их бытия. И попробуй скажи любому из них, что их шумный, пропахший элем городишко вот-вот станет эпицентром схватки сил, о которых они и слыхом не слыхивали, — в лучшем случае тебя поднимут на смех, в худшем — на вилы.

Ведь межмировой корабль “Ржавая Сирена” лениво полз через бескрайние просторы Межмирового Океана — словно старый пёс, которого заставили тащить телегу с дровами. Он не столько рассекал эфирные волны, сколько кряхтел, скрипел и ворчал, пробираясь вперёд с упрямством, достойным памятника. Судно выглядело так, будто его слепили из обломков дюжины корабельных трупов — наспех, с мыслью: “Лишь бы дотянуло до порта”. Палуба, пережившая больше эпох, чем любой ныне живущий капитан, потрескивала под ногами, жалуясь на артрит. Паруса — драные тряпки, годные разве что на набедренные повязки для великанов, — уныло колыхались в потоках эфира.

На носу корабля, вцепившись в перила с отчаянием кота, который увидел пылесос и решил, что шторы — его последний шанс, стоял молодой человек. Звали его Эдвин Ключепер, и он гордо именовал себя учёным. Те же, кому не повезло с ним столкнуться, предпочитали клички вроде “ходячая катастрофа” или “тот, кого нельзя подпускать к огню”.

Эдвин жил мечтой собрать все трактаты легендарного волшебника Перегрюля — мага и ученого, чья слава разнеслась по всему Многомирью. Поговаривали, однажды Перегрюль так лихо наложил на себя заклинание невидимости, что с тех пор его никто не видел.

В один прекрасный, солнечный день, слух достиг ушей Эдвина, гласивший, что один из трактатов, “О шёпоте теней”, пылится в подземельях под столицей Минрала, Альб-Аурой.

Естественно, Эдвин не стал тратить время на скучные вопросы вроде “а не байка ли это?” или “может не стоит спешить и тратить столько денег на эту поездку?”. Вместо этого он тут же нанял команду “Ржавой Сирены” — экипаж, который не внушал доверия даже крысам, зато предлагал скидку и милосердно не спрашивал: “Вы вообще в своём уме?”

Увы, члены экипажа не знали кто взошел на палубу их корыта. Эдвин Ключепер довёл экипаж “Ржавой Сирены” до белого каления ещё до середины пути — подвиг, достойный анналов Многомирья. Команда этого… “судна” повидала всякое, но Эдвин был стихийным бедствием в человечьем обличье, вооружённым любопытством, от которого не спасали ни хладнокровие эльфов, ни железное терпение гномов и остроумная наглость гоблинов, ни даже боцман с лицом-картой сокровищ, где вместо «X» было выжжено “оставьте меня в покое”.

Вопросы сыпались из него, как монеты из дырявого кошелька, один нелепее другого:

“Как корабли держатся на эфирных потоках? Магия это или хитрый механизм?” — орал он, высунувшись по пояс в машинное отделение, пока механик внизу молился, чтобы этот тип не рухнул и не разнёс всё к Хаосу.

“Почему “эфирный ветер” зовётся ветром, если он не дует, как нормальный воздух? Метафора или научный термин?”

“Сколько займёт путь, если учесть скорость и сопротивление потока? А если добавить шанс нападения кракена?”

“Капитан, вы точно уверены, что облака не живые? Клянусь, одно вчера подмигнуло мне и попробовало цапнуть!”

“А если кинуть камень в Межмировой Океан, как долго он будет тонуть, прежде чем прорвет грань реальности и окажется в новом, неизведанном мире? И тонут ли они вообще?”