Авдей. Дитя хаоса

Глава 1. Солнечная пятёрка

Солнце только-только просыпалось, а в квартире уже стоял шум, от которого хотелось зарыться головой под подушку и никогда не вылезать.

Лучи, ещё робкие и какие-то липкие, ползли по шторе, щекотали веки. Я зажмурилась сильнее, но всё равно слышала: на кухне мама гремела посудой, как будто специально била ложкой по каждой кастрюле. Папины шаги — быстрые, тяжёлые — бухали по коридору туда-сюда. Радио бормотало что-то взрослое и скучное, слова слипались в один противный ком.

Пахло папиным кофе. Горько. Обжигающе. И мамиными духами — сладко, но как-то тревожно, потому что этот запах всегда означал: сейчас она уйдёт. А ещё пахло горелым хлебом из тостера. Я ненавидела этот запах. Он напоминал, что утро — это не про «поваляться», а про «вставай, опоздаем».

— Айвушка! — мамин голос ввинтился в ухо, даже через закрытую дверь. — Хватит мечтать! Через десять минут выходим!

Десять минут. В груди что-то сжалось. Маленькое, холодное. Как будто я проглотила ледышку, и она застряла где-то под рёбрами. Школа. Длинный-длинный коридор, пахнущий хлоркой и мелом. Марья Ивановна смотрит так, будто я уже сделала что-то плохое, даже если просто сижу и дышу. Звонок. Всегда резкий. Всегда не вовремя. Вырывает из книжки, из рисунка, из мысли. Школа — это место, где надо сидеть ровно, а хочется бегать. Где надо слушать про скучные правила, а в голове — речка, песок, смех.

Я села на кровати. Бублик — мой плюшевый медведь с потёртым носом — смотрел на меня стеклянными глазами. Как будто говорил: «Ну что, опять?» Я вздохнула и пошлёпала босыми ногами на кухню. Пол был холодный. Всегда холодный по утрам. Пальцы поджимались сами собой.

На кухне мама, уже в пальто, красила губы перед зеркалом. Папа, с расстёгнутой пуговицей на рубашке, хмурился в какие-то бумаги и пил кофе. Большими глотками. Как будто это лекарство.

Я села за стол. Передо мной — тарелка с овсянкой. Каша уже покрылась противной плёночкой. Я ткнула ложкой. Плёнка сморщилась. Есть не хотелось совсем. Хотелось обратно в кровать, к Бублику, в одеяльную нору.

Папа вдруг оторвался от бумаг. Посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, но тёплые. Он подмигнул.

— А наш уговор помнишь?

Внутри что-то ёкнуло. Уговор. Я замерла, ложка застыла над кашей.

— Солнечная пятёрка сегодня — и сразу после звонка летим на речку. Прямо в купальниках! Плескаться, песочные замки до небес строить... А если повезёт — может, и на катамаране? На том жёлтом, помнишь?

Жёлтый катамаран. У него скрипели педали и пахло мокрой резиной. И было страшно, что перевернёшься, но папа держал крепко. И вода была зелёная, прозрачная, и видно было, как на дне шевелятся водоросли, похожие на волосы русалки.

— Правда-правда? — вырвалось у меня. Я даже привстала на стуле. — Обещаешь, пап? Без обмана?

— Клянусь моим старым ноутбуком! — папа поднял руку, как на присяге. — Но учти, только за честно заработанную. За старание и умные мысли.

Умные мысли. Я снова села. Умные мысли — это как? Про что писать? Про счастье. «Мой самый счастливый день». Я уставилась в окно. Там, за стеклом, ветер гонял пыль, и машины гудели в пробке. Счастье — это не здесь. Счастье — это там, где пахнет водорослями и мокрым песком. Где мама смеётся и не торопится. Где папа не смотрит в бумаги. Где можно визжать так громко, что чайки пугаются и взлетают.

В школе я села за парту. Солнечные зайчики плясали на обложке учебника, дразнили: смотри в окно, там жизнь! Но я смотрела на чистый лист в клеточку. Пустой. Белый. Страшный.

Голос Натальи Петровны гудел, как старый холодильник: про вступление, про основную часть, про вывод. Слова проходили мимо ушей. Я сжимала ручку. Пальцы вспотели.

Я смотрела в окно. Там, за стеклом, плыли облака — белые, пушистые, как сладкая вата. Интересно, есть ли там, за облаками, другие миры? С другими людьми, другими школами, другими речками? Я хихикнула про себя. Глупость какая. Мама говорит, что дальше облаков — только космос, холодный и пустой. А папа говорит, что космос — это не для нас, а для учёных в специальных костюмах. Я вздохнула и опустила голову к чистому листу. Хватит мечтать. Надо писать.

А потом я вспомнила.

Тот день. Прошлым летом. Когда папа учил меня не бояться воды. Я стояла по пояс в речке, дрожала, хотя было тепло. Вода казалась чёрной и глубокой, как омут. «Доверься мне», — сказал папа. И взял за руки. И я легла на воду, а он держал. И вода вдруг стала мягкой. Тёплой. Своей. Я смотрела в небо, а там плыли облака, белые и пушистые, как сладкая вата. И папа смеялся. И мама кричала с берега: «Молодец, Айвушка!» — и в голосе у неё было столько солнца, что хотелось плакать.

Я опустила голову и начала писать.

Слова потекли сами. Коряво, с ошибками. Но настоящие. Как слёзы тогда — солёные, горячие, живые. Я писала про маму и папу, про речку, про песок, про бутерброды с колбасой, от которых крошки сыпались на полотенце. Я писала про смех. Про то, как мы были вместе.

Когда Наталья Петровна пошла между рядами, моё сердце застучало прямо в горле. Каждый её шаг отдавался в ушах: тук-тук, тук-тук. Она положила тетрадь на парту. Я боялась дышать. Открыла.

Красная паста. Жирная цифра. 5.

И подпись: «Очень тепло и искренне! Виден твой настоящий счастливый день!»

Внутри взорвался фейерверк. Горячий, сладкий, как первая клубника с грядки. Пятёрка! И я её получила! За сочинение! Не за дурацкую математику. За слова. За правду. За то, что я чувствовала.

Речка! Папа сдержит слово!