Авернум

Глава 1

Знаменитая оранжерея герцогини Моньос, известная в Кольце Аристократии как «Хрустальный Ларец», представляла собой гигантский стеклянный купол, дерзко возвышающийся над вечным смогом Афетума. Внутри поддерживался идеальный тропический климат. Здесь цвели орхидеи размером с человеческую голову, а среди изумрудных лиан порхали райские птицы, чьё оперение переливалось всеми оттенками драгоценных камней.

Стоило это великолепие столько, что на эти деньги можно было бы год кормить три квартала Нижнего города. Но куда важнее было другое: чтобы тропические птички не сварились заживо под стеклом в авернумскую жару, под оранжереей бесперебойно работали массивные контуры охлаждения. И Натаниэль, прогуливаясь по усыпанным белым гравием дорожкам, физически ощущал, как глубоко под их ногами, в сырых подвалах, на стальных крюках бьются в конвульсиях полукровки, отдавая свою жизнь ради того, чтобы леди Розалинда могла восхищаться синим какаду.

— Ах, Изабель, душа моя, взгляните! Какое роскошное оперение! — Натаниэль капризно всплеснул руками, облачёнными в перчатки тончайшего лилового шёлка. Сам он сегодня был в костюме цвета чайной розы, который делал его похожим на гигантский, раздражающий зефир. — Я непременно должен заказать модистке веер из таких же перьев к нашей свадьбе!

Изабель де Кастель, шедшая рядом под кружевным зонтиком, медленно повернула к нему голову. Если бы взглядом можно было освежевать, лорд де Варран уже висел бы в мясной лавке.

— Боюсь, милорд, перья этой птицы слишком тяжелы для ваших хрупких запястий, — процедила она голосом, в котором звенел абсолютный, кристаллизованный лёд.

Она ненавидела его. Ненавидела так истово, что это граничило с искусством.

Но Натаниэля забавляло другое.

Его взгляд скользнул по её шее. Под полупрозрачными кружевами высокого воротника бешено билась жилка. Фарфоровые щёки леди Кастель покрывал неестественный, лихорадочный румянец, а дыхание было чуть более прерывистым, чем позволял этикет.

Алхимические травы, которые слепой аптекарь продолжал усердно поставлять горничной Изабель под видом противозачаточных, работали на износ. Тело ледяной девы сейчас буквально сгорало от животной, химической похоти. Ирония заключалась в том, что Изабель, не понимая причины своего состояния, списывала этот жар на клокочущую ярость.

— Вы всегда так заботитесь о моём здоровье! — Натаниэль радостно захлопал ресницами. — Но я полон сил!

Он доверительно похлопал её по напряжённым пальцам, лежащим на его локте, и с придыханием проворковал:

— О, полно вам хмуриться, душа моя! Я ведь всё понимаю… Эта удушающая жара, бурлящая кровь. Кому, как не мне, знать, как легко благородной белой орхидее помять свои лепестки, если её в спешке… уронить на садовый столик.

Натаниэль заботливо обмахнул её пылающее лицо веером:

— Но не извольте тревожиться! Моё великодушие не знает границ. Клянусь своей лучшей брошью, я никогда не упрекну вас в том, что вы… оступились.

Лорд Кастель, плетущийся чуть позади них с выражением глубокой экзистенциальной тоски на одутловатом лице, издал тяжёлый, мученический вздох. Старик пил не просыхая уже третьи сутки, пытаясь залить позор дочери коньяком, но алкоголь не брал.

Изабель замерла. Её пальцы, лежавшие на предплечье Натаниэля, сжались с такой судорожной хваткой, что он сквозь плотный шёлк камзола почувствовал, как ногти впиваются в кожу, обещая оставить великолепные синяки.

— Ваше… великодушие, лорд де Варран, — голос Изабель дрожал от колоссального напряжения, сорвавшись с привычного надменного тона на хриплый, звенящий шёпот, — поистине феноменально.

Натаниэль остановился у стеклянного террариума, где на нагретом камне тяжело дышала огромная, покрытая бородавками болотная жаба. Земноводное пучило жёлтые глаза и периодически судорожно сглатывало.

Он умилённо улыбнулся. Жаба до боли напоминала ему управляющего Гросса.

Память услужливо подкинула картину позавчерашнего трагикомического представления. Гудящий цех, багровый свет дозиметров и Гросс, бледно-зелёный, трясущийся с тяжелейшего похмелья и отчаянно пытающийся вспомнить, где вообще был последние три дня. Какое же это было восхитительное зрелище!

Натаниэль до сих пор мысленно аплодировал Пако. Этот невозмутимый мальчишка с лицом канцелярской крысы не просто спас их всех от костра — он выдал шедевр бюрократической лжи. «Сублимировались от эфирного резонанса»! Инженеры Ордена Святого Тариуса кивали с таким умным видом, боясь показаться профанами, что Натаниэлю тогда едва хватило сил не расхохотаться им в лицо.

— Трагически скончались? — ледяным тоном переспросил главный эксперт, нависая над Пако. — Одновременно? В ночь утилизации?

— Именно так, Ваше Преосвященство, — скорбно склонив голову, ответил Пако, пока Гросс рядом с ним тихо умирал от ужаса. — Кристаллы третьей категории оказались невероятно энергоёмкими. Чтобы расплавить их до инертного состояния, нам пришлось снять с батареек все предохранители. Мощность превысила критическую отметку. Полукровки не выдержали резонанса.

Это был шах и мат. Святоша скрипел зубами, но ничего не мог доказать. Шлак есть? Есть. Фонит демонической энергией? Фонит. Бюрократическая машина Ордена Чистоты сожрала саму себя. Комиссия была вынуждена подписать акт об успешной утилизации, а счета Варранов к полудню были разморожены.

Правда, за эту победу Натаниэль заплатил жизнями ни в чём не повинных полукровок и, скорее всего, жизнью Кармелиты. Точной информации из Цитадели у него, разумеется, не было — и эта неизвестность изматывала.

Но время шло, а за ним так никто и не пришёл. Значит, Лита успела проглотить яд. Или умерла на дыбе, так и не разомкнув разбитых губ. От осознания этого внутри снова заворочался холодный, тяжёлый ком, но Натаниэль привычно затолкал его на самое дно сознания. Отпустившее наконец напряжение пьянило лучше любого вина. Мёртвым уже не помочь, а ему, живому и почти победившему, нужно было вертеться дальше.