Азалия и Щегол.

Глава двадцать третья.

Мы стояли с Эди бок о бок, словно верные однополчане служившие чертовой кофейне и молча наблюдали за тем как двое рабочих, бесстрашно перемещаясь по хлипким лесам, заканчивали крепить новую вывеску.

Белые буквы были в два раза больше прежних. " Эдельвейс"- негромко прочитал Эди, когда последняя буква "С" заняла свое место. Он за последнее время стал удивительно немногословен, но если и начинал разговор, то непременно склочно--снисходительным тоном.

Его нога зажила, впрочем там и заживать было нечему. Дог не укусил его, а только оставил глубокие вмятины от клыков. Аккуратный оказался песик. Припугнул Эди и исчез, словно его и не было никогда.

Но этого было достаточно для того чтобы мужчина впечатлился. С энтузиазмом прилежного первоклассника он слушал мои объяснения правильного проведения кофейного ритуала. Сурово сдвинув брови осваивал инструкцию по уходу за древней туркой и заветной чашечкой. Учился правильно заваривать кофе и с "умным" видом рассматривать кофейные завитушки и коричневые потеки на ее дне. Эди даже благосклонно разрешил мне показать ему огромный и уже довольно ветхий фотоальбом с пожелтевшими фотографиями прежних гадалок на кофейной гуще. Две последних фотографии были совсем свежими. С одной мне мудро улыбалась незабвенная Мимоза Арджановна оставившая неизгладимый след в моей жизни, а на другой не совсем изящно отставив ногу в вызывающе-оранжевом кроксе хмурилась я.

- Одни бабы, одни бабы! - ворчливо бормотал Эди перелистывая темно-кремовые, шелестящие страницы древнего фолианта.

Признаться это зрелище было жалкое, но забавное. Здоровенный мужик с огромным фотоальбомом в темно-вишневом, плюшевом переплете на коленях, сидит на маленьком и низком диванчике, коленки подпирают уши, а из глаз чуть слезы не капают.

Успокаивать его у меня не было ни сил ни желания. В отличии от Эди, в последнее время я пребывала в бессовестно прекрасном настроении, но старалась его скрыть от своего друга.

Свобода пьянила. Мысли о Щеглове приходили в мою голову к вечеру, когда управившись со всеми хлопотами и уложив спать Левушку, я без сна лежала в постеле. Планы по своему возвращению в родной город сменяли друг друга. То я, хотела ехать автомобилем, но три года вынужденного простоя пугали. Хватит ли оставшихся навыков, чтобы безопасно доехать? Рисковать своей жизнью и жизнью ребенка не хотелось. Затем мои мысли переключались на железнодорожный транспорт, даже рассматривался воздушный путь, но все они меня пугали.

Глядя на мои метания и сомнения Эди решил оказать помощь.

- Азалия, а давай я тебе погадаю? Ну в качестве экзамена? - в его обычном склочно-снисходительном тоне мелькнули нотки дружеского сочувствия.

Я тяжело вздохнула, отпила минеральной воды для подкрепления сил и положила ладонь на широкое плечо Эди.

- Нет, друг мой, гадать на себя я не буду. Боюсь прогадать, - криво улыбнувшись, призналась я мужчине. - Лучше давай поговорим о квартире. Продавать ее тебе, я не буду. Сдавать тоже. Если хочешь, то живи в ней так. Надеюсь, что следующим летом мы с Левушкой и с ..., - не договорив я замолчала.

Что будет следующим летом мне виделось неясно.Об этом возможно знала лишь кофейная кружка с мокрым коричневым орнаментом на фарфоровых боках. Но спрашивать ее я не решалась. И страшно было не за себя, а за Щеглова. Жив ли он? Слишком слабым и больным выглядел Михаил в тех картинках которые видела я, когда гадала Милочке.

Милочка... Вспомнив о бывшей подруге я покачала головой. Ее страсть к моему мужу оказалась роковой для всех нас. Воспользовавшись колдовством Зои Владимировны она смогла лишь отщипнуть крошечный кусочек счастья от бесконечно большого каравая нашей с Щегловывым любви. Да и счастье ли это было? Не знаю... Но Милочку забрало море и теперь мне не узнать, зачем она так поступила с нами. Мне было ее даже жалко, но когда в моей памяти возникало испуганное личико сына, злость охватывала меня. " Ты получила свое подруженька! Успокойся теперь навеки на морском дне!" - глухо бормотала я, стараясь вычеркнуть из памяти тот самый день.

Обвиняла ли я Щеглова в измене, после того как узнала о подлом поступке Милочки? Вначале упрямо не хотела сдаваться. Он изменил, а значит виновен! Но память опять услужливо подбрасывала страшные картинки. Серое лицо Михаила на тощей подушке, мрачные стены больничной палаты. Сердце сжималось от ужаса и тревоги. Где он? Что с ним?