Азырен - дух смерти

Встреча Валерии с сыном

­Дочь Авдотьи неожиданно нашлась сама. Она явилась в отдел к Скворцову с заявлением: что-то у неё пропало. Но лишь только Валерия переступила порог кабинета, как Валентина словно стрела пронзила: воздуха стало не хватать, сердце сбилось с ритма, спина и ладони покрылись холодной испариной.

Не слушая, что говорила женщина, следователь произнёс:

— Мама? А где ты была всё это время?

Валерия опустила голову, потом порывисто шагнула к Валентину, взяла руками его голову, наклонила к себе и поцеловала в лоб:

— Сынок... Прости... Так было нужно. Меня же обвиняли в убийстве тогда. Приходилось скрываться. Я была не виновна, но никто даже и не собирался расследовать то дело. Садиться в тюрьму, будучи беременной, я и вовсе не хотела.

— Ты садись, садись... И рассказывай! Всё рассказывай...

Следователь указал Валерии на кожаный диван, стоящий у стены: его списали из-за старости и потрёпанности, но мужики-следаки не потащили раритет на помойку, а упросили начальство оставить его у себя — пригодится. Валерия присела на краешек, Валентин примостился рядом. Женщина продолжила свой рассказ:

— Жила я, Валюша, где придётся. По большей части в охотничьей сторожке с дедом Демидом. Обходилось до поры, до времени. Но рожать вот приехала к матери — побоялся старик принимать у меня младенца. И так получилось, что прямо через несколько часов после моего разрешения стала рожать твоя мать... То есть Наталья, которая воспитала тебя и всегда считала своим родным сыном. Её мальчика мать моя, повитуха Авдотья, спасти не смогла. Он родился уже мёртвым. Наталья практически сразу же впала в забытье после родов. А когда моя мать прибежала нас проведать и со слезами рассказала о мертвом младенце, мне и пришла в голову эта идея — подменить мертворождённого на тебя. Авдотья же через дом от Натальи жила. Вот и успела управиться до приезда доктора и того момента, как Наталья в себя пришла.

А что я могла сделать? Тащить тебя с собой в зимний лес и прятаться с малышом по сторожкам? Чуть позднее я всё-таки приехала потихоньку к матери. Тогда-то ты и бросился ко мне с криком «Мама!», сразу признав родную кровь. Да, от матери мне тоже перешёл некий дар. Как, собственно, и к тебе. Хотя относительно тебя есть и ещё одна причина того, что ты... не такой, как все. В общем, тогда я смогла заставить тебя забыть этот случай, потому что увидела, какие вы все счастливые, как тебе хорошо живётся у Скворцовых.

Кстати, дело то, по которому меня обвинили, хотя уже и закрыто, но ведь я-то, воспользовавшись тогда чужими документами (выкупила за бутылку водки у одной бомжихи), всё-таки нарушила тем самым закон. И по сей день нарушаю. Живу и каждый день боюсь встретиться с кем-то из той, прошлой, жизни, кто меня может узнать. Тогда подлог вылезет наружу, а он, к сожалению, ещё не в прошлом, а в настоящем.

Да и мучает меня сознание того, что гад тот, убийца, так и остался безнаказанным. И ладно бы одна смерть на нём была, нечаянная. Так ведь нет! Я ж пыталась что-либо разузнать о нём, но мало преуспела: колдуном он стал, сильнее меня во сто крат, такую защиту поставил — мама-не-горюй! Смогла я только разглядеть его подлые деяния до того дня, как он душу свою дьяволу продал, всю, без остатка. Ох, и натворил же, сволочуга проклятый, бесчинств! Считать — пальцев не хватит...

Но самое страшное даже не прошлое, за которое уже, увы, уже не удастся наказать злодея. Самое ужасное то, что сейчас эта паскуда готовит ещё большее преступление. Великое злодеяние он готовит... И остановить его в силах только ты. Не один, конечно... Я видела в своих гаданиях помощницу твою.

— Ну уж нет, — ухмыльнулся Валентин. — Я руками-ногами за то, чтобы в следственном отделе работали исключительно мужчины. Считаю, что в расследованиях женщина, как и на корабле... — следователь попытался подобрать сравнение помягче, чтобы не обидеть мать, тоже ведь женщина, как-никак.

— Глупенький ты у меня ещё, Валюшка, хотя уже и годков тебе немало, — Валерия грустно улыбнулась, ласково растрепав шевелюру сына на затылке. — Судьба — она над нами власть имеет. Даёт иной раз поблажку, играет с нами, вроде как выбрать позволяет свой путь. Но если она выделила тебе в помощники девушку — тут уж спорь-не спорь, а иного не выпросишь. Это тебе не полковник, который, хоть и орёт и кулаком по столу бухает, а уговорить его можно таки, коль доводы умные приведёшь, доказательства предъявишь. С судьбой такое не прокатывает. А из той передряги, в которую ты попадёшь скоро, — Валерия помрачнела лицом и даже, вроде бы, смахнула со щеки слезинку, — одному тебе не выбраться...

— Ма, я, вообще-то, следак, кабинетный работник, а не оперативник. Какая передряга, ты о чём?

Валентин укоризненно покачал головой, почти не удивляясь неосведомлённости матери. Многие не понимают разницы между этими двумя специальностями, чего уж тут говорить.

— Всё я понимаю, сынок. Не считай меня совсем глупенькой. Но... я видела! Видела... Придётся тебе... и совсем скоро... поработать вне кабинета. Так что не отрекайся от доли оперативника. Говорю же, судьба... подготовила испытание...

И Валерия нервно расправила складки платья на коленях, а потом порывисто спрятала лицо в ладонях.

— Мам, ну, не надо нагнетать-то! Сама придумала, сама расстроилась, сама же и меня расстраиваешь, — теперь уже Валентин погладил мать по волосам, неловко, неумело.

— Знаешь что, сынок, — Валерия решила сменить тему разговора, вытерла щёки ладонями и постаралась придать лицу более-менее спокойное выражение. — Теперь, когда и ты остался один, и я — одинокая бобылиха, мы можем хоть что-то выправить, можем попытаться жить вместе. Поддерживать друг друга... Кто знает, авось наверстаем годы упущенные. Трудно мне жить, осознавая себя «кукушкой»... Хотя, наверное, все мои объяснения ты воспримешь, как пустые попытки оправдаться. Если не простишь мне такого чудовищного поступка, что добровольно кровиночку свою чужим людям отдала, я пойму. Не стану глаза тебе мозолить...