Бабочка

Пролог

Айрис

Действия происходят за 7 лет до основных событий

Я ненавижу это платье. Ненавижу всем своим существом. Оно ужасного приторно-сладкого розового цвета, как сахарная вата, от которой тошнит уже при первом взгляде. А этот воротник! Узкая тесьма, которая впивается в шею, будто змея, готовая затянуться туже. Я еще не застегнула его до конца, и лишь поэтому пока что могу дышать.

Если бы мама была рядом… Она бы все поняла. Она бы взглянула на меня своими добрыми карими глазами, вздохнула и сказала: «А ну-ка сними эту неудобную тряпку!». Потом достала бы мое любимое синее платьице, мягкое и уютное, в котором можно свернуться калачиком и уснуть, даже не переодеваясь. Или вообще разрешила бы не выходить к этим гостям. Мы бы соврали всем, что у меня болит голова или живот. Она так искусно прикладывала ладонь ко лбу, делая серьезное лицо, и все сразу верили. Но мамы нет. И теперь некому даже помочь мне справиться с этой дурацкой молнией.

Кто вообще придумал делать застежку сзади? Это же самое несправедливое изобретение на свете! Наверное, тот, у кого есть кто-то, кто всегда поможет. Папа, например, всегда помогал маме застегивать такие платья. Он делал это очень медленно и аккуратно, а потом всегда целовал ее в то место на шее, где начинаются маленькие волосики. Она смеялась тихим, счастливым смехом. Это изобретение точно придумали для влюбленных, а не для одиннадцатилетних девочек, которых от одной мысли о женихах и поцелуях тошнит.

Я уже целую вечность кручусь перед зеркалом в своей комнате, пытаясь дотянуться до непослушной молнии. Я изгибаюсь, как акробат в цирке, рука затекает и ноет, а эта маленькая железная собачка никак не хочет цепляться. От злости и бессилия у меня горят щеки, а в глазах стоит влага. Еще чуть-чуть, и я разревусь прямо здесь, на полу, среди лоскутков этой ткани. Но нельзя. Нельзя плакать. Нельзя расстраивать папочку. Он уже внизу, встречает гостей своим натянутым смехом, ему не до меня.

Выход один — найти Линду, нашу экономку. Она иногда ругается, но всегда поможет, потыкает пальцем в бок и скажет что-нибудь доброе. Только бы по дороге не встретить моего брата Райана. Лучше пролезть через черный ход или затеряться в тенях длинного коридора, только бы не попасться ему на глаза, не портить его праздник. А то я, как всегда, стану причиной его дурного настроения, хотя до сих пор не пойму — что я такого сделала? Просто существую.

Сегодня брат стал совершеннолетним, большим и важным. Скоро он уедет учиться далеко-далеко, и в этом огромном доме не будет его колких взглядов и обидных шуток, от которых сжимается все внутри. Мы будем видеться только по праздникам. Какое же это облегчение! Уж несколько дней в году я точно смогу быть невидимкой, спрятавшись от него и его издевок.

Я аккуратно, совсем чуть-чуть, приоткрываю тяжелую дверь и высовываю нос в полутемный коридор. С первого этажа доносится гул голосов, смеха и звон бокалов. Наверняка их наполнили тем кислым и противным лимонадом, который мне пить «не положено». Конечно, я уже успела однажды украдкой отхлебнуть из одного забытого фужера, пока никто не видел. Боже, какая гадость! Почему нельзя просто налить колы?

Сделав глубокий вдох, я выскальзываю из комнаты и крадусь по ковровой дорожке, ворсистой и мягкой под босыми ногами. Я заглядываю в приоткрытые двери — кабинет папы, гостевая комната с зелеными обоями — в поисках Линды. Где же она?

И тут я слышу шаги, которые раздаются с лестницы. Сердце тут же начинает колотиться где-то в горле. Только бы не Райан! Или, что еще хуже, не один из его друзей-великанов! Никто из них не должен видеть меня в этом дурацком платье, которое вот-вот сползет с плеч! Я умру на месте от стыда, просто рухну и умру!

Я мечусь взглядом по коридору и кидаюсь к спасительной складке массивной портьеры цвета спелой вишни. Забиваюсь в угол между тяжелой тканью и холодной стеной, стараюсь не дышать, превратиться в тень, в пылинку. Шаги приближаются, проходят мимо и… замирают. Я зажмуриваюсь.

Слышу голос — женский, со знакомым акцентом, который растягивает слова, делая их округлыми и мягкими:

— Ну, и кто это у нас тут решил в прятки поиграть?

Облегчение волной накатывает на меня. Это же Линда! Мои опасения были напрасны. Я радостно вываливаюсь из своего укрытия, запутываюсь в складках бархата, и в этой неловкой суматохе дурацкое платье, которое и так держалось на честном слове, окончательно сползает с моего плеча и соскальзывает вниз, к поясу.

— Боже правый, Айрис! — вскрикивает экономка, и я вижу, как ее глаза становятся круглыми-круглыми от ужаса. Она тут же набрасывает на мои оголенные плечи большое махровое полотенце, которое держала в руках.

Затем Линда хватает меня за руку и заводит обратно в мою спальню, сердито цокая языком.

— Ну и что это было? Что ты делала там в таком виде, малютка Рейвенскрофт? — начинает она свой выговор, но я уже не могу сдержаться. Все это — платье, страх, стыд — переполняет меня, и слезы сами катятся из глаз по щекам.

— Я искала тебя! Правда-правда! — всхлипываю я, подбирая сползшее платье и укутываясь в полотенце, как в кокон. — Я не могла застегнуть эту глупую молнию… сзади… я полчаса пыталась…

Линда сразу смягчается и вытирает мои мокрые щеки своими теплыми руками.

— Ну, полно тебе, пташка, не плачь. Сейчас все исправим.

Я смотрю на нее сквозь пелену слез. Ее руки такие заботливые и нежные, совсем как у мамы… И от этой мысли становится больно и горько внутри, как от того самого лимонада.