Бабочки души

Глава 1

Я прижалась щекой к шершавому стволу яблоньки, затаив дыхание. Ждала, пока тятя зайдёт в хату. Пора бежать. Полночная луна зависла над головой. В её ярком сиянии видно, как колышется травка у дорожки. Коли отец заметит, не утеку. Скрипнула половица. Тяжёлые мужские шаги замерли. Тятя остановился, не отворив двери. Я молила богиню, чтобы та увела его. Он громко выдохнул и зашёл в дом. Дорожка замелькала под ногами, и я побежала, боясь опоздать к ритуалу.

На берегу возле неглубокой заводи меня ждала Марьянка.

— Что так долго? Принесла?

Я достала из-за пазухи семь скорлупок. Марьянка скривила губы и, притопнув ножкой, зашипела:

— Почему мало-то так? А для меня где же?

— Сколько целых нашла, все принесла. Дашка караулила, как кошка мышь.

Марьянка откинула русую косу за спину, потянув ручонки к скорлупкам. Я оставила себе три. Вложила в каждую бусинку суженого и пустила по воде. Марьянкины поплыли следом. Подружка зашептала заговор на весеннее равноденствие. Голос её дрожал от нетерпения. Она спешила закончить, пропускала и путала слова. Я пихнула её в бок и начала заново. Луна плыла, не останавливаясь. Опять опоздали. Ни одна скорлупка не прибилась к берегу, все утопли.

— Это всё ты виновата. Теперь до следующей весны ждать, — всхлипнула Марьянка и села на берег, укутав ноги сарафаном.

— Может, тебя раньше просватают, не реви.

— Может. Знать хотела, за кого. К отцу приходил старый Захар, — недовольно заскулила подружка. Её плечи мелко тряслись от холода ночи. Весна только-только стала улыбаться теплом.

— А может, в твоих скорлупках нет бусины суженого. Ты поэтому ревешь, да? Боишься, что за пришлого Захара отдадут

— У него жена зимой померла. Как представлю его руки. Лучше в костёр.

— Неужто твой Тихон тебя упустит. Вдруг раньше Захара сватов пришлет.

— Его бусинка потонула, — она отвернулась, украдкой вытирая щеку. — Мамка ходит хмурая второй день. Шепчется с тётками. Сказывает, что чёрная рать идёт из-за гор.

— Сказки это всё, стращать глупых. Перевал еще завален снегом. Да и дозор отец выставил.

Марьянка сильнее закуталась и упрямо мотнула головой.

— Говорят, в Пятигорию течёт полчище врага. Вас ищут. Всех беловолосых и белоглазых жгут на кострах. Истинную Белую сыскивают. Обстригла бы ты волосы, а?

— А глаза куда дену? Нет. Волосы богиня дала. Негоже прятать. К нам от Пятигории день конного перехода. Сховаться успеем. Батька мамку в обиду не даст.

Я прижалась к Марьянке сбоку и бросала мелкие камушки в воду. Круги сносило, не разглядеть, что речка показывает. Вдали послышалась одинокая трель соловья. В ночи звук летел скоро. Ей ответил переливом скворец.

— Рано что-то птицы запели, — впадая в дрему, сказала Марьянка. — Пошли домой, что ли?

Я подняла голову к небу. Звёзды почти не просвечивают сквозь тучи, луна пробивалась жёлтым тусклым пятном. Неожиданно на меня напала стая бабочек. Они летели прямо в лицо. Я вскочила, отмахиваясь. Две огромные бабочки сплелись в брачном танце. Синяя и белая. Они то сближались, то расходились. Синяя рвалась прочь, но белая настигала, окутывая холодным сиянием. Я завороженно следила, боясь спугнуть знамение. Белая бабочка стала расти, увеличиваясь, и сквозь её прозрачные крылья просвечивали тающие в небе звёзды. Наваждение, морок. Белая колыхнулась, и на меня в упор посмотрели чёрные гневливые глаза. Чужое мужское лицо проступило сквозь очертания меркнущей бабочки.

Длинные рыжие волосы стянуты на макушке в хвост. Чуть раскосые глаза прищурились, пытаясь всмотреться в меня. Волна страха пробежала от колен до пят и ушла в землю. Неужто богиня ответила на гадание и показала его. Суженного. Чужака. Сердце не стукнуло.

Марьянка неожиданно потянула за руку, и неприятное видение рассеялось, опав лёгким туманом на землю.

— Смотри, какое странное зарево над домом. Пожар небось. Бежим.

Мы кинулись бегом по тропинке. Острые камешки впивались в босые ноги, но замечать боль некогда. Ухо резанул пронзительный женский крик. Донёсся протяжный всполошный звон. Беда пришла средь ночи.

Марьянка сунула мне в руку оберег, куколку которую сама вышивала:

— Возьми на память, коли не свидимся, — она отстала, свернув к своей хате.

Я, пригибаясь и таясь за деревьями, пробиралась домой. Над весью небо сияло всполохами пожара. Ночь расцвела заревом от смолянисто-черного до огненно-горячего. Запах гари заставил ноги бежать шустрее.

Еще один поворот остался за спиной. Родная улица встретила боем. Я налетела на лежащего на земле Миколу. Голова рассечена, грудь не вздымается боле. Оторопь взяла, и я присела на корточки около парня. Как же так? Я же на тебя сегодня гадала. А ты дал себя зарубать. Я сорвалась на бег и понеслась домой.

На дворе валялся утыканный стрелами отцов кобель Полкан. Дверь оказалась сорванной, в избе стояла темень. По соседним крышам уже гуляла искра, дымилась солома. Бежать надо со двора. Переступила порог родного дома, и меня встретила давящая дикая тишина. В углу белела рубаха отца. Он лежал ничком, не шевелясь. С печи, раскинув ручонки, свисал младший братик, на груди алело пятно крови.

Крик вырвался из груди.

— Мама, мамочка! — острая боль разрывала грудь изнутри. Проклятые Химриды, земля им не мать, коли терпит таких, всех погубили. Даже дитятко малолетнее не пощадили.

— Мама!

Тихий стон коснулся ушей. Слабая надежда толкнула в материнскую истопку. На полу среди разбросанных лечебных трав лежала мама. Волосы срезаны под корень, где-то прямо с кожей. Кровь растеклась небольшой лужицей. Пересилив страх, я ступила в заповедную комнату, в её святыню истопку.

— Мамочка, как же так. Мы же должны были успеть сховаться. Мамочка, открой глаза. Мамочка, что мне делать. Мама!

Я вытерла слезы с лица мамы и поцеловала ещё тёплый лоб. Горе не давало сделать вдох, перед глазами плясали разноцветные маленькие бабочки. Мамка всегда говорила, что «Бабочек дарит нам Богиня». Мама медленно открыла затянутые мукой глаза.