Бабочки улетают на фронт

Глава 4

Командира взвода звали Христофор. У него оставалось все меньше боксерских привычек. Их заменяли привычки военные. Он чаще проверял, плотно ли заполнен автоматный рожок патронами, нежели делал проходку в стойке, бил об пол теннисный мячик, нырял под воображаемого противника. Но кое-что оставалось неизменным. Хотя бы раз в день нужно было старательно отжаться на кулаках. Этим Христофор и был занят, когда в дверном проеме появился Тарас. Христофор продолжал отжиматься. Он злился на себя. Злился на то, что кроме одной единственной мысли, ему ничего не приходит в голову. Что все можно было бы решить на ринге. Провести одиночный бой и пойти по домам. Бой бы определил, где у кого этот дом находится. И это было ужасно. Идея по природе была фантастична и художественна, и в тоже время не годилась даже для школьного сочинения в пятом классе среднеобразовательной школы. Тошнотворная банальность, глупость, невозможность реализовать такое даже теоретически. И в тоже время идея не отпускала Христофора. Честный бой. Один на один. Из ущерба — разве что смещённая челюсть. Вместо гниющего винегрета из оторванных конечностей.

— Разрешите доложить, — сказал пехотинец.

— Докладывай, — сказал Христофор, поднявшись с пола.

— Набрал новых книг. Детективы. В мягкой обложке. Но есть один очень интересный образец.

— Какой?

— Сборник японских детективов. От зарождения, до современных образцов. Рекомендую.

— Японские детективы? Не знал, что такое существует.

Христофор все же был боксером, поэтому из японских писателей знал только Мисиму и Акутагаву (Мураками не призвала).

— Пане полковник, порой мне кажется, что они в этом лучшие. Холодные, бесстрастные, точные. Как сталь катаны.

— Сборник, говоришь? Ну хорошо, раздели книгу по содержанию. Аккуратненько, лезвием. Чтобы не играть всем взводом в карты на отдельно взятую книгу.

— Будет сделано. И ещё одно…

— Слушаю.

— Возле библиотеки у меня… Со мною… Случился эпизод, как бы это назвать… Орального секса.

Полковник спокойно взглянул на Тараса.

— На войне и не такое случается. Симпатичная?

— Весьма.

— Взамен ничего не просила? Разведданные?

— Нет…

— Тогда отпускаю грехи твои. Иди с миром, сын мой.

Тарас стал переминаться с ноги на ногу.

— Ещё что-то? — участливо спросил Христофор.

— Да. Потом ко мне подбежала ещё одна девушка и крепко поцеловала в губы.

Полковник ещё раз взглянул на Тараса, в этот раз менее спокойно.

— Это что, пикник какой-то был?

— Пане, ей-богу, не знаю, что это было. И это не все.

Теперь полковник смотрел на пехотинца, затаив дыхание.

— Вторая девушка, ну, та, что целовала — сказала, что есть ещё девушки и все они ждут нас в том мотельчике на окраине города.

— Ага, — сказал Христофор после небольшой паузы. — И?

— Она попросила… Да нет, потребовала, чтобы я трубил об их присутствии всем нашим солдатам. Я так понимаю, что они готовы поднимать настроение, или что-то в этом духе.

— Это какая-то новая разновидность волонтёрства? Может, они нимфоманки?

— Не могу знать, пане полковник. Не располагаю данными.

Полковник почесал подбородок и принял улыбчивый, беспечный вид.

— Выслушай женщину и сделай все наоборот, верно? Насколько я понимаю, пока что об этом маленьком приключении ты рассказал только мне? И больше никому из наших?

— Все верно, я подумал, что это будет правильно.

— И не ошибся! Оно ведь понятно, если человек филолог — голова у него варит. Умница. Знаю, будет тяжело, но попытайся об этом не думать. Ну, или думай, но только никому не говори. Дай мне день с этим разобраться. Странная история.

— Есть, пане полковник.

Пехотинец вышел и Христофор остался наедине со своей похотью. Давно у него не было женщины. Когда у мужчины давно нет женщины — его начинает преследовать её призрак. Вернее, он начинает с ним жить, и эта блуждающая по углам бестелесность может довести его до белого каления.

С потолка свисала лампочка без абажура. К ней, на тонкой, но прочной веревочке, был прикреплен теннисный мяч. Христофор стал в боевую стойку. Выбросил вперёд не слишком быстрый, но увесистый джеб. Мячик начал раскачиваться из стороны в сторону, ловя удары. Лампочка, связанная с этим мячиком, стала хаотично водить жирным лучом по сырой комнате, сужая и расширяя тени. Девятый удар прошёлся мимо, Христофор завалился вперёд. Ему было тридцать семь лет.

Потом он рухнул на койку, но та не принесла желаемого расслабления. Его тело будто заклинило, каждая мышца пребывала словно в сомнении и тревоги. Христофор принялся умащивать во рту точку хронического стоматита. Её невозможно было умастить. Но коль уж ты родился — работа с разного рода невозможными вещами — неизбежная данность. Это и есть жизнь. Кто-то даже привыкает. Христофор впал в непродолжительный, коротки сон.