Багринов

Потерна первая. Панорамная

   Вал за валом пронзает колкая струна дороги. Мимо круглых и квадратных колодцев, мимо таинственного грота с тенью спящего тонконогого паука. Из сумеречной рощи в темноту потерны, что была в самом начале. Это потом уж, покрыв штукатуркой внешнюю сторону, насыпали вал. Много лет спустя в результате бомбардировки первая потерна была отчасти разрушена, а после восстановлена местными жителями. С повреждённой стороны вал обрёл вид разрезанного пирога с вытекающей начинкой змееподобных корней и заветной сверкающей монетой уцелевшего входа. С противоположной тоннель казался теперь огромной подзорной трубой с арочным глазком и кубиком объектива в конце. Я не видела прежде, как погружается Лысогорский форт в туманы ноября. Когда черствеющий пирог первой потерны превращается в часть Колизея с ареной выгибающихся в предчувствии стужи стволов, нижним ярусом кардиограммы опавших листьев и белеющей, до верхнего яруса соседнего вала, травертиновой стеной. Не видела и не знала, что Гора уже ждёт меня…

╥―O

 

О, этот ненавистный канат в спортзале! А руки совсем не такие цепкие и сильные, как представлялось. Руки предавали каждую секунду, пришлось покрепче обвить канат ногами, прекратив попытки взобраться наверх. Какая неловкая ситуация! Вот уже и Лёвушкин начал подшучивать. Оставалось одно: откинуться, взметнув руку вверх и в сторону, чуть повисеть так, покачиваясь. А после спрыгнуть, отойдя от канатов с таким видом, будто не царское это дело — дальше тренироваться.

— Мирабелла! А как же настойчивость, надежда, успех? — спросил Борис Валерьевич, наш новый учитель физкультуры.

— В данном случае настойчивость окончательно убьет надежду, — пояснила я своё печальное открытие.

— Ну ладно, оставим надежду, — милостиво изрёк учитель. — Но знай, я в тебя верю!

— Спасибо!

Я не могла добавить, что постараюсь оправдать его надежды. Сама-то я не слишком верила в себя. Присев на скамеечку, я с коварным удовольствием отмечала, что далеко не многие из моих одноклассников как следует одолели канат. Это немного примирило меня с неудачей, ведь и без каната я чувствовала себя разваливающимся Терминатором с отделяющимся искусственным глазом. Нет, у меня, бесспорно, глаз был настоящим, но пятно на нём многие ошибочно считали бельмом. Никто ведь не вникает, что даже бельмо со временем теряет белизну и становится желтоватым. Моё повреждение было таковым, что изначально серая акварель глаз будто получила по капле белой и голубой гуаши, и всё это растеклось неравномерно, так и не смешавшись до конца в какой-то определённый цвет. Это пугало и отталкивало. Даже я сама не могла долго рассматривать себя в зеркале, хотя случилась эта метаморфоза ещё в четыре года, а теперь мне было четырнадцать. Я так и не привыкла к своему ненормальному глазу, и даже плохое зрение не огорчало меня так, как его вид.

До конца урока мы наматывали круги по спортзалу, подскакивая и приседая по команде. Настроение вновь поднялось, и я была почти счастлива, когда собиралась домой. Не знала ещё, что ждёт меня там и как быстро всё в жизни изменится…

Сказать, что семейные ссоры были частым явлением у нас — ничего не сказать. Слишком уж разными были наши родители, оттого не притёрлись, не свыклись друг с другом и наше с сестрой детство проходило под аккомпанемент утверждения жизненных позиций противоборствующих лагерей и бесконечного выяснения отношений. Судя по подростковым тетрадям и откровенникам мамы, она все надежды и чаяния связывала с супружеством. Как все женщины своего времени, она была ориентирована на создание семьи и рождение детей. Странно, что для реализации своего проекта она выбрала самое недружелюбное и холодное семейство. Свекровь ненавидела её с самой первой встречи, сестра отца презирала и не упускала случая унизить. Что застилало маме тогда глаза, трудно было понять, слушая с младых ногтей грызню родителей. Но теперь она припоминала все обиды. Давние и не очень. Все слова и поступки. Отец в ответ давал поводы для новых обид, усердно перемывая кости и её родне. Она вспоминала, как, будучи беременной, вынуждена была в метель идти к таксофону, чтобы вызвать себе скорую. Мобильных телефонов тогда не было, а у нас отсутствовал и стационарный. Никто не пошёл в конец улицы, когда у неё начались схватки, а отец был на работе. Пока звонила, рядом танцевал с метелью игривый пьяница и она пообещала себе тогда, что установит телефон, лишь вернётся из роддома.

Он вспоминал в ответ, она-де сама виновата — не послушалась мать, бабушку Аллу, предупреждавшую, что с ним ей не быть счастливой. И добавлял с издёвкой, что «баба» отвечала, что Зины нет дома, когда он заходил за ней. Он гордо удалялся, хотя потом ждал у парадного и видел, как Зина шла на свидание к Эдику.

— Что ж ты не осталась со своим Эдиком? — злобно шипел отец.

— Что ж ты продолжал ходить? — истерично кричала мать.

Нам с Марией ничего не оставалось, как закрыть дверь и слушать музыку, пока всё не закончится. Отец явно к супружеству не готовился. Мы понимали это не потому, что у него и не было таких тетрадей со стихами и откровенников, как у мамы. Просто все эти ссоры были странны даже нам, ещё не видевшим других моделей взаимоотношений. Когда родители копались в истоках своего недовольства, нам становилось неуютно дома. Мы не понимали, отчего они сначала не разобрались во всём, почему не прислушивались прежде к своим чувствам. Неужели мама только теперь заметила, что самое любимое времяпрепровождение отца — гульнуть с друзьями и потратить деньги на выпивку? Когда она тоже тусила с ним, то не сильно заморачивалась о перспективе?



Гальярда

Отредактировано: 28.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться