Багровая луна. Том 2

Пролог

Путь к Озеру Забвенных Зеркал был для Амеруна не спуском в ад, а дорогой к освобождению. Длинные золотистые волосы, обычно убранные, теперь свободно струились по его плечам, касаясь спины легким, полным надежды шелестом. В его розовых глазах — глазах, видевших слишком много боли, — горел тихий, но упрямый огонёк веры. Веры в то, что всё это не зря. Что страдания, его и мира, наконец обретут смысл.

Он шёл впереди, и его светлая фигура в бледных одеждах казалась маяком в искажающемся пространстве Пути. Он не чувствовал усталости — только лёгкость предвкушения. Ключ к спасению всех, к искуплению дракона, наконец-то в его руках.

Когда они вышли на берег, и он обратился к Сомнусу, его голос звучал чисто, почти радостно.
— Дракон пришёл к месту очищения. Теперь всё будет хорошо. Я проведу тебя.

Он объяснял суть ритуала с искренним, открытым сердцем учёного, делящегося великим открытием. Он видел ледяную маску на лице Сомнуса и читал в ней не холодную жестокость, а привычную, глубоко запрятанную боль. Он просто боится, — думал Амерун с безмерным состраданием. Боится снова почувствовать. Я помогу ему.

— Для ритуала мне нужна будет твоя рука, — сказал он, протягивая ладонь. Его розовые глаза смотрели прямо, без тени сомнения. — Физический контакт нужен, чтобы я мог провести тебя сквозь воды прошлого. Я буду твоим якорем. Ты не потеряешься, обещаю.

Его пальцы коснулись холодной руки дракона. Холод встретил тепло, и Амерун улыбнулся чуть заметно, с грустной нежностью. Он чувствовал эту ледяную пустоту и всем существом стремился заполнить её своим светом.

Когда ритуал начался, и тёмный столб энергии взвился из глубин, Амерун отдался процессу полностью. Он открывал врата своей души не как жертва, а как целитель, предлагающий лекарство. Он посылал в ледяное сознание Сомнуса самые яркие, самые тёплые воспоминания: первый луч солнца после долгой ночи в библиотеке, беззвучный смех брата над глупой шуткой, чувство тихого благоговения перед красотой мира. Он делился своей силой — силой видеть хорошее даже в самом мраке, силой верить.

Он чувствовал, как что-то внутри Сомнуса дрогнуло, затрепетало. Сердце Амеруна забилось радостно и часто. Он принимает! Он чувствует! Это был момент торжества, момент, ради которого стоило жить и страдать. Слёзы благодарности навернулись на его розовые глаза, сделав их влажными и сияющими.

— Не бойся, — прошептал он, и его голос был тёплым, ободряющим шёпотом, полным любви ко всему сущему и особенно — к этой искалеченной душе перед ним. — Это всего лишь боль... чтобы родиться заново. Я с тобой.

Он ждал ответа. Ждал проблеска понимания, облегчения, может быть, даже благодарности в тех ледяных глазах.

Ответ пришёл не взглядом.

Это было движение — резкое, стремительное, лишённое всякого смысла. Амерун увидел лишь смазанный силуэт, почувствовал ледяное касание у своей груди. И сначала не понял. Его розовые глаза широко распахнулись от удивления, а не от ужаса. Что он делает?

Затем боль. Белая, разрывающая, невообразимая боль, вырвавшая из его горла беззвучный крик. Он посмотрел вниз и увидел ледяные когти, глубоко вошедшие в его грудь, разрывающие ткань, плоть, жизнь. Он почувствовал хруст своих собственных рёбер — звук, который отозвался внутри чудовищным эхом. Его золотистые волосы взметнулись в немом танце агонии.

Он поднял взгляд на Сомнуса. Его розовые глаза, ещё секунду назад полные света и надежды, теперь отражали только чистое, абсолютное, детское недоумение. В них не было ужаса. Был лишь вопрос. Глухой, немой вопрос: Зачем? Почему? Я же... я же хотел помочь...

— Вот она, твоя сила? — услышал он хриплый голос, и слова не складывались в смысл. Они были просто странным, пугающим шумом. — Вот твоя... душа?

И тогда внутри его груди, там, где билось его преданное, доверчивое сердце, что-то сжалось, рвануло — и вырвалось наружу.

Всё завертелось. Боль отступила, сменившись странной, нарастающей пустотой. Он почувствовал, как падает, как тёплая влага заливает его шею, грудь. Он увидел в мелькающем калейдоскопе свои золотистые пряди, окрашенные в алый. Увидел свою же руку, беспомощно простёртую к небу. И последним, что запечатлели его розовые глаза, ставшие тусклыми и безжизненными, было лицо Сомнуса. Лицо человека, в которого он верил до самого конца. Даже сейчас, в эту последнюю секунду, его угасающее сознание пыталось найти в нём оправдание, следы той боли, которую он так хотел исцелить.

Он не услышал плевков и проклятий. Не увидел, как Шива вершит свой суд. Его тело, лёгкое и разбитое, отброшенное к воде, медленно сползло с обсидиановой плиты. Золотые волосы расплылись на поверхности нефритовой воды, как сияющий, печальный нимб. Розовые глаза, широко открытые и уже ничего не видящие, смотрели в вечно молчащее небо Сомниума.

Он так и не понял. До самого конца не понял, что произошло. Его последней мыслью был не ужас, не проклятие, а тот самый, наивный, невысказанный вопрос, застывший в стекленеющих глазах:

...Почему?

И тишина. Холодная, полная, беспросветная тишина воды, принявшей в свои глубины самое хрупкое и самое светлое, что было в этом мире. Он верил до конца. И эта вера стала его саваном.