Багровые следы на снегу

Глава 1

Стерильно-белые стены палаты давили своей безупречностью, навевая тоску, сродни той, что испытываешь, глядя на идеально выглаженный саван. Даже за немалые деньги моя платная палата выглядела непримечательно, ничем не отличаясь от сотен других больничных палат. Я поморщилась, втягивая в себя воздух, пропитанный едким лекарственным запахом. Он словно въелся в мои поры, настойчиво напоминая о моем заточении, словно больница пыталась законсервировать меня в банке с формалином, навсегда зафиксировав в этом безрадостном моменте.

Лежа, закованная в гипс, словно беспомощная куколка, я улавливала приглушённые звуки извне, как будто мир отдалился от меня, оставив наедине с моими мыслями. Доктор, стоявший рядом, задумчиво постукивал ручкой по толстой медицинской карте. Его голос доносился сквозь ватную пелену усталости, словно издалека:

— Операция превзошла все ожидания. При должной реабилитации…

Фраза обрывается, растворяясь в тихом, надломленном всхлипе мамы. Шуршание бумаги у моего виска напоминало шелест осенних листьев под ногами, когда мы гуляли в том парке в прошлом сентябре. Тогда мир казался ярким и полным возможностей. Сейчас же он сжался до размеров этой палаты.

Папины пальцы — шершавые от работы в гараже, пахнущие машинным маслом, сжимают мою ладонь с отчаянной силой, словно пытаясь вдохнуть в меня жизнь через это прикосновение. Их тепло — единственная нить, связывающая меня с реальностью, с миром, где еще есть надежда, любовь и возможность снова почувствовать вкус свободы.

За окном сумерки крались по снежным сугробам, словно хищные звери, оставляя на стекле синие призрачные отпечатки своих лап. Родители с видимой неохотой засобирались домой. Их фигуры в дверном проёме словно таяли в надвигающихся сумерках, становясь всё более размытыми, пока совсем не исчезли, оставив меня наедине с надвигающейся ночью.

– Мы принесём мандарины утром, – шепнула мама перед уходом поправляя моё одеяло.

— Хорошо, — прошептала я, выдавливая из себя подобие улыбки, и проводила родителей взглядом, полным тоски. Мамины духи с лёгким и нежным ароматом ландышей всё ещё витали в воздухе, тонкой нитью связывая меня с домом, с той нормальной жизнью, которая сейчас казалась нереальной, словно сон, ускользающий с каждым новым вздохом.

По телевизору, навязчиво мигая яркими красками, шли новогодние передачи, демонстрируя чужое веселье и радость. За стенами палаты доносились приглушённые голоса медсестёр, торопливое хлопанье дверей, звон посуды — тихие признаки того, что и они на своём посту готовятся к встрече Нового года, стараясь создать хоть какое-то подобие праздника в этом стерильном, бездушном мире.

– …и пусть этот год будет полон чудес! – жизнерадостный голос телеведущего, казалось, звучал издевательски, сопровождаясь навязчивыми аплодисментами.

Чудеса. Ироничное слово, звучащее как насмешка в моей ситуации.

Я закрыла глаза, стараясь отгородиться от реальности, и меня накрыла волна воспоминаний, словно тёплый плед, сотканный из счастливых моментов. Воспоминаний о прошлом, когда жизнь казалась простой и беззаботной, когда я могла свободно двигаться, танцевать, бегать… Воспоминаний, которые сейчас причиняли острую, невыносимую боль.

Всего пару месяцев назад я была самой счастливой девушкой на свете, словно выиграла главный приз в лотерее судьбы: долгожданное предложение руки и сердца, а следом — романтический отдых на фешенебельном горнолыжном курорте. Помню, как снег на склоне ослепительно сверкал, словно рассыпанные бриллианты, отражая солнце и наши улыбки. Дима, смеясь, заботливо застёгивал мне ботинки, его лицо раскраснелось от мороза:

– Смотри, не укати в соседнюю страну! – шутливо выдохнул он, его дыхание, смешанное с морозным воздухом, рисовало мимолетные, эфемерные сердечки, словно легкое напоминание о нашем тогдашнем счастье. А потом – треск сломанных лыж под ногами, отчаянная попытка удержаться, стремительное падение вниз по склону, обжигающий лицо снег… Вспышка боли в пояснице, ослепляющая и лишающая чувств. Больница… и диагноз, разделивший мою жизнь на «до» и «после».

– Я всегда буду с тобой, – говорил Дима, глядя мне прямо в глаза. В тот момент я верила каждому его слову, каждому, казалось бы, нерушимому обещанию, наивно полагая, что наша любовь способна преодолеть любые препятствия.

Теперь…

Вечность, измеряемая медленными, монотонными каплями капельницы, отсчитывающими мгновения моей заточенной в теле жизни. Тусклое мерцание мониторов, вырисовывающее в полумраке палаты призрачные силуэты, заменило яркий блеск гирлянд и радостные огни праздника. И тишина — густая, обволакивающая, словно кисель, — в которой эхом раз за разом отдается тот роковой хруст под лыжами, ставший началом моего кошмара.

Где-то за стеной раздается пьяный, безудержный смех, напоминающий о празднике, который проходит мимо меня. Часы на стене тикают громче обычного, словно отсчитывая последние минуты уходящего года и одновременно отмеряя вечность моего заточения.

В последнее время Дима словно отдалился от меня, стал каким-то чужим: нервным, раздражительным, с холодом в глазах, прежде полных любви. Он объяснял это предновогодним авралом на работе, но я чувствовала: что-то не так.

Я с трудом потянулась за телефоном, лежащим на тумбочке, — без пяти двенадцать. Где же Дима? Мы ведь договорились встретить Новый год вместе...

– Привет, зай… – мой голос предательски дрогнул, выдавая всю мою тревогу.

– Наташ, послушай… – он выпалил быстро, словно заученную, тщательно отрепетированную речь. – Ты сильная, ты справишься… Но я… Я встретил другую.

Тишина в трубке казалась оглушительной, разрывающей барабанные перепонки.

– Знаешь, я думал… я просто не готов к такому. Коляска, уход… – продолжал он, и каждое его слово вонзалось в самое сердце, словно острый нож между рёбер, оставляя зияющую кровоточащую рану, которая, казалось, никогда не затянется.

Сбросив вызов, я в бессильной ярости швырнула телефон на тумбочку. Он с глухим стуком отскочил от пластиковой поверхности, словно подчёркивая всю безысходность ситуации.