Багровые Врата

Глава 8 Знакомство.

Дверь захлопнулась. Наступила абсолютная, оглушительная тишина.

Они стояли в уютном свечении призрачного дома, тяжело дыша. Снаружи не доносилось ни гула, ни треска. Было тихо, как на дне океана.

Патрик первым нарушил тишину, облокотившись на стену:
— И… он нас не видит? Совсем?
— Кажется, совсем, — прошептала Кассандра, всё ещё не веря, что успели.
— А как мы узнаем, что оно ушло? — мрачно спросил Кайран, сжимая рукоять меча.
— Думаю, до утра мы можем не беспокоиться. Завтра посмотрим. Возможно, оно ползает только ночью. Ты раньше о таком слышал? — обратилась Кассандра к Патрику.

Патрик медленно выдохнул и провёл рукой по лицу.
— Нет. Будем надеяться, что оно уползёт, иначе нам не поздоровится.

Отдышавшись и поев, они разместились для отдыха. Кассандра, опершись о стену, медленно выдохнула, обвела взглядом своих спутников — бледных, в грязи, но живых. Патрик и Филл — новые, чужие, но уже прошедшие с ними через огонь. И свои — Кайран, сжимающий рукоять меча так, будто это единственная опора в мире; Лирон, закрывший глаза в медитации; Эдан, невозмутимо проверявший обмотки на руках.

— Мы... не успели узнать друг друга поближе, — тихо начала Кассандра, и её голос прозвучал громко в этой тишине. — Мне кажется, сейчас — самое время.

Она посмотрела на Кайрана, который сидел, уставившись в пол.
— Кайран. Я вижу тень за твоими глазами. Тень, которая тяжелее любого меча. Что тебя гложет? — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Может, завтра мы не выживем. А если и выживем... то нам всё равно идти до конца. И идти лучше, зная, на чьё плечо можно опереться. Или что за груз несёт товарищ рядом.

Кайран поднял на неё взгляд. В нём бушевало сопротивление — привычка годами замуровывать боль за стеной молчания и дисциплины. Но тишина этого странного места, сама близость смерти за дверью и прямой, безжалостный взгляд Кассандры делали своё дело.

— Что гложет? — он хрипло рассмеялся, звук вышел горьким и коротким. — Меня гложет то, что я жив. Когда все, кто был мне дорог, — мертвы. Меня гложет приказ, который я получил от своего командира. Последний приказ.

Он замолчал, снова глядя в пустоту, словно видя не стены «Дома», а залитую дождём улицу прошлого.
— Он верил в честь. В защиту слабых. Когда пришёл приказ уничтожать своих же, тех, кто пытался бежать из Квартала... он отказался. Встал со всем нашим отрядом на защиту этих людей. А на нас... нас объявили мятежниками. Прислали «Клятв». — Он выдохнул, и голос его задрожал от сдерживаемой ярости. — Они были сильнее. Мы гибли. Он... он был уже ранен. А я, самый молодой, слегка ранен. И он приказал мне. Не попросил — приказал. «Беги. Выживи. Попробуй всё изменить». И... он буквально закрыл меня собой от удара, чтобы я мог это сделать.

Кайран сжал кулаки так, что кони побелели.
— Я бежал. Слышал, как они умирают с моим именем на устах — не в проклятии, а в надежде. А я бежал. И с тех пор ношу этот приказ как проклятие. Как я, один, могу «всё изменить»? Я даже не знал, с чего начать. Пока не встретил вас. — Он посмотрел на Кассандру, потом на остальных. — Теперь у меня есть шанс. И я не сбегу во второй раз.

В комнате повисло молчание, тяжёлое и понимающее. Эдан первым нарушил его, кивнув с невозмутимым спокойствием, которое было его броней.
— Твой командир был мудр. Он отдал тебе самое ценное, что было у него в последний миг — не просто жизнь, а миссию. Ты не сбежал. Ты отступил, чтобы перегруппироваться. Теперь мы — твоя новая группа. И мы стоим здесь, потому что ты не сломался тогда.

Лирон приоткрыл глаза. В его взгляде светилась не магия, а редкое для него человеческое участие.
— Приказ твоего командира... он был не о бегстве. Он был о наследовании. Ты унаследовал его волю. А воля — это сила, которую не остановить клинками «Клятв». Ты её носитель. Мы — её инструмент.

Патрик, молча слушавший всё это, медленно покачал головой.
— В Пустошах полным-полно таких, как ты, — сказал он без осуждения. — С разбитым прошлым и долгом, который давит сильнее горы. Но немногие находят, кому этот долг отдать. Вам повезло найти друг друга. — Он бросил взгляд на Фила, который молча, но твёрдо кивнул в знак согласия. — Значит, ваш старик-командир всё-таки присматривает за тобой. И ведёт.

Кассандра подошла к Кайрану и положила руку ему на плечо.
— Он не завещал тебе умереть. Он завещал тебе победить. И теперь его воля — это не только твой груз. Это наша общая цель. Ты не один.

Слова Кассандры повисли в тёплом воздухе «Дома». Взгляд Кайрана, полный благодарности и боли, медленно перешёл с неё на остальных.

— Ты прав, — тихо сказала Кассандра, отвечая на невысказанный вопрос в его глазах. — Я потребовала твою правду. И готова дать нашу. — Она обвела взглядом комнату. — Эдан. Твоя очередь. Что держит в равновесии того, кто не помнит своего начала?

Все взгляды обратились к монаху. Эдан, казалось, не ожидал такого прямого обращения. Он медленно разжал ладони, которые лежали на коленях, и посмотрел на них, будто читая по линиям свою судьбу.

— Моё начало — это рынок и грязь под ногтями, — начал он ровным, без эмоций голосом. — Родитель — запах гнили от рыбных лавок. Меня подобрал старик. Он был последним учёным в последней церкви, что учила не только молиться, но и думать. Он научил меня читать по звёздам и видеть, как энергия течёт в теле. И главное — что сила без доброты есть насилие, а доброта без силы — беспомощность. Надо держать равновесие. Он замолчал, и впервые в его глазах, всегда таких спокойных, мелькнула глубокая, старая печаль.
— Потом пришли они. Не с факелами и мечами — с приказами и молчанием. Книги объявили ересью. Моего старика… не тронули. Его просто перестали кормить, лечить, замечать. Я приносил ему краденый хлеб и воду, а он умирал у меня на руках, продолжая шептать уроки. Его последние слова были: «Церковь — не стены. Церковь — это действие. Ты теперь — её последний служитель. Неси добро. Защищай его. Всегда. Даже когда вся власть творит зло».
Эдан поднял глаза на Кассандру.
— Так что моя тень — не предательство. Это пустота. Я — живая гробница для целого мира, который они стёрли. Мой долг — быть его памятником, который ходит и сражается. Чтобы их ложь не стала единственной правдой. В комнате стало ещё тише. Историю Эдана невозможно было слушать без леденящего чувства утраты. Его сила была не в ярости, а в тихой, несгибаемой верности призраку.