Бахчисарайский мажор. Все опять включено

Глава 1. Северный ветер перемен

В Ноябрьске темнело даже в полдень. Алла привыкла жить при свете лампы. Зато это было единственное, что она могла контролировать. Лампу можно было включить, когда хотелось. И выключить, когда надоедало. Свет не зависел от широты, времени года или настроения бывшего мужа.

Она сидела за кухонным столом, глядя на конверт. Обычный бумажный конверт, купленный в канцелярском отделе универмага. Запечатанный небрежно. Так, будто человек, отправлявший письмо, торопился. Сергей всегда торопился. Вот только, если дело касалось её, он находил время быть аккуратным. До определенного момента.

Алла не вскрывала конверт уже сорок минут. Она знала, что внутри. Деньги. Отступные. Плата за то, чтобы она исчезла из его жизни. Бесследно. Как исчезает пар над чашкой, если оставить её в холодной комнате. Он сказал прямо: «Уезжай. Не позорь меня. Начни новую жизнь, где тебя никто не знает».

Она не плакала. Просто сидела и смотрела на конверт. Чувствуя, как от него исходит странное тепло. Может быть, от батареи, которая находилась слишком близко. Или от того, что внутри лежала не просто сумма, а остаток их общего прошлого. Так скоро превратившийся в деньги.

Рядом с конвертом валялся телефон. Экран погас, но Алла знала. Если нажать на кнопку, она снова увидит их. Фотографии. Те самые. Она держала руку на плече ученика. Обычный жест, объясняющий, как правильно ставить пальцы на клавиши. Он улыбался. Семнадцатилетний мальчик, который учился играть, потому что мама хотела. Ей тогда показалось, что его улыбка просто благодарность за занятие. Теперь она знала. Так улыбаются люди, у которых есть тайна.

Сначала она не поняла. Увидела фото в ленте, удивилась: «Откуда это?» Подумала, что кто-то из родителей просто сфотографировал и выложил в школьную группу. Потом прочитала комментарии. Первый: «А не слишком ли близко она к нему стоит?» Второй: «У меня давно были подозрения». Третий: «А вы видели, как она на него смотрит? Я всегда знала, что она странная».

Она хотела ответить. Написать: «Это просто урок! Он ученик, мне сорок пять, что вы такое говорите?» Но пальцы застыли над экраном. Потому что она вдруг вспомнила, как месяц назад он задержался после занятия, чтобы спросить про экзамен. Как она положила ему руку на плечо, показывая аккорд. Как он улыбнулся. Она не видела в этом ничего плохого. Но теперь, глядя на фотографию, она смотрела на неё глазами других людей. И вдруг подумала: «А может быть, они правы?»

Этот вопрос убивал её больше всего. Не ложь, не предательство, не деньги. А то, что она сама перестала верить себе. Самое смешное теперь, это ее рациональность. Всегда- семья на первом месте. Она только увидела снимок, самый первый, сразу поняла. Надо спасать семью. Да, все разберутся. Обязательно. Потом. А сейчас, просто нужно спасать дочь. И мужа. Поэтому она пробилась через ряд секретарей м помощников. И крикнула ему, что надо спасать дочь. Просто. Бегите. А она останется. Пусть, суды разбирательства. Главное, чтобы вас не задело. Суд разберется. Потом. Она даже не подумала сказать: это не я. Потому, что была уверена. У нее такой тыл, что никто и не усомнится. В ее невиновности и правоте. А оказывается, и не надо было. Сомневаться.

И вдруг услышала. Развод. И надо было бы по-осторожнее. И да --- ка ты могла. Что, повзрослее не нашлось.

А потом первое интервью ученика с местным блогером. Все очень мягко. Ответы лояльные: «Никогда ничего не скажу о нашей любви». «Она моя первая женщина. Я, люблю ее, и не предам»

«Я вел дневник о наших сомнениях. Буду издавать!»

Из соседней комнаты доносился голос Мары. Громкий, нарочито спокойный. Но стальной внутри.

— Ты мне больше не папа, — разъясняла Мара. — Ты можешь звонить, сколько хочешь, но я не буду с тобой разговаривать. И не надо присылать подарки. Отправь их своей новой жене. Хотя она, наверное, уже получила всё, что хотела.

Ещё пауза, более долгая.

— Нет, не передам. Сам скажи, если тебе так надо. Но не при мне. Я с ней не разговариваю.

И уже почти криком:

— Ты подставил мать. Я всё знаю! Я видела, как ты разговаривал с ним! Ты думал, я не заметила? Ему заплатили, и ты знаешь это! Тебе плевать! Тебе нужен был повод, чтобы свалить!

Телефон грохнулся о тумбочку. Мара всегда бросала трубку с максимальной силой. Потом — тишина. И звук открываемого рюкзака. Шуршание ткани. Алла знала — дочь собирается. Как она и сказала вчера: «Я еду с тобой. Отца знать не хочу».

Алла не стала спорить. Не потому что не могла. Могла бы, наверное, настоять, чтобы дочь осталась в Ноябрьске, закончила школу, не ломала жизнь. Но что такое «не ломать»? Остаться в городе, где каждый день будешь слышать от одноклассников: «А твой отец с новой женой уехал в Москву, да? Видели на Новый год в аэропорту, она такая молодая». Или: «Мама у тебя в Крыму, да? Как там? Ты теперь будешь к ней летом?». Или просто сочувствующие взгляды. От которых хочется провалиться сквозь вечную мерзлоту на глубину, где никто не найдёт.

Нет. Пусть едет. Вместе. Они всегда были вместе, даже когда Сергей был рядом — формально, физически, — они всё равно были вдвоём. Мать и дочь. Команда, где одна играет на устаревшем пианино, а вторая молчит в углу. Так громко, что слышно за стенкой.

Алла наконец взяла конверт. Разорвала край ногтем. Аккуратно, по линии, почти беззвучно. Внутри лежала плотная бумага, но не банкноты, как она ожидала. Банковская выписка. Перевод. Она посмотрела на сумму и замерла.

Этого хватало на маленький домик в пригороде. Или на старый отель в Бахчисарае. Алла не знала, откуда Сергей узнал про отель. Может быть, его новая жена, которая любила Крым, упомянула в разговоре. А может быть, он сам где-то увидел объявление и подумал: «Отдам ей это, отвяжется». Сумма была ровно такая, чтобы купить ту развалюху. Которую она нашла на прошлой неделе в интернете.