Байки Молдаванки: приключения Жорика История №2

Байки Молдаванки: приключения Жорика История №2

Большой Ланжероновский заплыв, или Троллейбус желаний №3

История вторая

Акт 1. Курортный сбор, или Жора в роли вьючного мула

Понедельник на Молдаванке начался с того, шо солнце решило растопить Одессу прямо вместе с её асфальтом, трамвайными рельсами и остатками коммунальных служб. Воздух во дворе стоял такой густой и горячий, шо его можно было намазывать на хлеб вместо дефицитного масла мадам Хаи. Термометр за окном, установленный ещё при первом секретаре обкома, честно показывал тридцать пять градусов в глубокой тени, но по ощущениям это были все пятьдесят со всеми вытекающими отсюда последствиями для здоровья.

Несмотря на это климатическое инферно, тётя Соня сидела на кухне в парадном шёлковом халате с драконами, кудой ей прислала племянница из самого Николаева, и мелкими глотками пила кипящий чёрный чай из фарфоровой чашки. Она сидела с такой прямой спиной и таким каменным выражением лица, будто бы она находилась не в двухкомнатной квартире на Мясоедовской, а как минимум на экстренном заседании британского парламента по вопросу раздела колоний.

— Цилечка, детка, — томно, но с леденящими душу нотками произнесла Соня, лениво обмахиваясь свежим номером газеты. — Я приехала в эту вашу хвалёную Одессу из своего приличного областного центра совершенно не для того, шоб ежедневно созерцать бледное лицо твоего законного мужа сквозь паровую баню от его кастрюль. Мои глаза требуют масштаба! Мои лёгкие требуют кислорода! Я хочу видеть море! Но я имею в виду не то синее море, шо перманентно плещется у него в голове после получки или во время игры в домино, а настоящее, Черное море! Соня хочет на Ланжерон, и Соня хочет туда прямо щас, пока у меня не начался упадок сил в районе правого предсердия!

Циля, которая в этот самый момент, обливаясь дефицитным потом, пыталась погладить Жорины единственные выходные шорты без ущерба для старой электросети и соседских нервов, мгновенно бросила утюг и выстроила в своей голове план грандиозной военно-морской операции.

— Жора! — закричала она в комнату с такой силой, шо в серванте звякнул хрусталь, купленный на деньги от продажи дедушкиного гаража. — Жора, вставай щас же, шоб ты мне был здоров! Мы едем на Ланжерон! И упаси тебя бог сказать, шо у тибе неожиданно развязались шнурки, подкосились колени или заболел левый коренной зуб! Мама приехала дышать чистым йодом, а раз мама хочет йод, ты у нас прямо с этой секунды назначаешься министром морского флота и главным экспедитором!

Жора, который под звуки этого семейного набата пытался притвориться ветошью, мертвецом и частью диванной обивки под махровой простыней, глубоко вздохнул. Он понял, шо всякое сопротивление в данном случае не просто бесполезно, а смертельно опасно, как попытка торговаться за проезд в лифте с поломанным счетчиком. Жора открыл один глаз, посмотрел на висящую на стене картину «Девятый вал» и понял, шо Айвазовский писал свою бурю прямо с его квартиры.

Через полчаса Жора уже стоял в коридоре, подпирая спиной вешалку и напоминая беженца из очень богатой, но абсолютно сумасшедшей страны, у которой отобрали всё, кроме обязанностей.

Жорин боевой комплект на пляж (расширенный реестр):

1. Пляжный зонт — огромный, в сине-белую полоску, напоминающий купол цирка Шапито. Этот инструмент Жора взял у соседа Мони с третьего этажа под залог честного слова, двух бутылок пива и обещания не открывать его против ветра. Зонт имел полностью поломанную защелку и норовил самопроизвольно раскрыться прямо в тесном коридоре, угрожая выколоть левый глаз коту Аарону и снести фамильное зеркало.

2. Покрывало из чистой шерсти — тяжелая семейная реликвия тёти Сони, весом примерно в пять килограмм, кудой пахло нафталином, историей и дядей Яшей. На Жорино робкое, почти шелковое возражение: «Цилечка, радость моя, на дворе сорок градусов в тени, асфальт жидкий, зачем нам шерсть на пляже?» — Циля выдала историческую тираду: «Жора, ты закрой свой рот с той стороны! Песок на Ланжероне холодный на глубине двух метров! Ты шо, хочешь, шоб маме продуло её благородный радикулит, и мы потом всей Молдаванкой собирали ей на путевку в санаторий?! Неси и не делай мне беременную голову!»

3. Пластиковый бутль на три литра с домашним квасом — личное изобретение Жоры. Квас, судя по звукам, уже начал жить своей собственной независимой политической жизнью, подозрительно бродил, пускал крупные пузыри и тихонько, но угрожающе подвывал под капроновой крышкой, обещая уйти в тротиловый эквивалент при малейшей встряске.

4. Тормозок от тёти Сони — огромный эмалированный судок с тридцатью жареными котлетками, лично приготовленными Соней на шкварочках. Судок был завернут в три слоя старой газеты «Вечерняя Одесса» за 1994 год, шоб, упаси бог, «дух не вышел». Дух, правда, вышел ещё на стадии упаковки и манил кота Аарона сильнее, чем мартовская свобода и все кошки Мясоедовской улицы вместе взятые.

Сам кот Аарон — упитанный британец с мордой почтенного одесского банкира — был оставлен охранять жилплощадь и недоеденную брынзу мадам Хаи. Он сидел на комоде, заложив лапу за лапу, и смотрел на уходящую экспедицию с такой глубокой, экзистенциальной жалостью, шо Жора ему почти позавидовал. Аарону-то не нужно было ехать на Ланжерон в троллейбусе, у него весь пляж был сосредоточен в районе прохладного кафеля под ванной.

Акт 2. Стратегический перекресток возле Еврейской больницы

Одесская экспедиция медленно, но уверенно двигалась по нечётной стороне улицы Мясоедовской. Жора шёл строго сзади, на два шага позади основных сил. Он согнулся под весом пятитысячелетнего шерстяного пледа, трехлитровой водородной бомбы с квасом и полосатого зонта Мони, напоминая типичного шерпа в предгорьях Эвереста, которому забыли заплатить за подъем. Капли пота размером с хорошую привозную черешню катились по его носу и капали прямо на газету с котлетами.