Байки нашего села. Рассказки

На фронт с чемоданом

Закрывая глаза, я очень хорошо могу представить всё , что тогда происходило с моей бабушкой. То, о чём она рассказывала только оговорками, но оно легко легло бы в такой рассказ, от её лица:

— Не хочу я учить язык нашего врага!

— Да пойми ты, Людмила, язык врага, как ты выражаешься, тем более знать надо!

— Я не хочу его знать. Они враги. Я не хочу на нём говорить. Он мне мерзок.

Такие диалоги мы с учителем вели постоянно. Каждый урок. Я всегда знала, что немцы наши враги. И когда наш учитель немецкого языка, Карл Генрихович, спрашивал домашнее задание, меня распирало от мрачной ненависти и я отказывалась отвечать. Я видела, как Германия «пошла» по Европе огнём и мечом, как пали Польша, Дания, Норвегия, Югославия… Вот потому я немецкий учить не хотела. Остальные предметы я учила прилежно. И в моём аттестате об окончании школы стояла сиротливая тройка, натянутая по доброте душевной учителем, единственного ненавистного для меня предмета.

Остальные сестры — старшая, Серафима, и младшая Тамара, моего отношения к этому предмету не разделяли. Особенно старалась младшенькая. Прямо в любимчиках была у преподавателя. Буквально, разговаривала с ним только на языке Гёте. Он ей давал книги из личной библиотеки, и после, они их обсуждали. Меня передёргивало, когда я слышала этот лающий говор. А младшая только посмеивалась надо мной. И дразня, специально учила этот урок погромче, и когда я была рядом. Даже к старшей подходила и с ней «советовалась», как лучше сказать или построить фразу.

Я думала, что как только закончит она школу, это всё закончится, но... Случилось всё по-другому. Оправдались мои самые страшные подозрения. Немец пришёл к нам с войной. С желанием уничтожить, стереть с лица Земли наш народ.

Мы с сёстрами и бабушкой жили в небольшом городочке в Псковской области, не так далеко от границы. И вся наша беда, как и остального народа страны, была в том, что мы жили.

Мужчин у нас в семье давно не было. Дедушку я почти не помнила. Папы не стало в тридцать седьмом. Почти сразу, как маму посадили, по доносу сослуживца. Хотели арестовать и отца, как мужа врага народа. Но он написал письмо Сталину, жалуясь на свою судьбу, рассказывая, что он ещё Ленина на своём паровозе возил. Дошло ли письмо лично до Сталина или нет, того мы не знали, но вскоре папу вызвали в Москву для награждения орденом. Он на радости уехал, но умер в дороге. Сама история для тех времён была привычная. Бандитов и лихоимцев было много в то время. А он же, как выпил, так и всем и каждому рассказывал о своей радости, что его сам Товарищ Сталин вызвал. Но не доехал даже туда. Помню, как подавали в розыск. Нашли, точнее, узнали, где он похоронен. А маму тогда посадили на долгие десять лет. Нас троих забрала к себе мамина мама. Так мы и жили с тех пор на маминой малой Родине, в городе Остров Псковской области. Городок небольшой, но здесь было чуть проще и теплее жить, чем там, где мы жили с отцом, в Медвежьей горе, ныне — Медвежьегорске. Бабушке, Марии Кирилловне, было с нами не просто. Трое девчат. Хозяйство есть. Хоть и считался Остров посёлком городского типа, но у нас было своё хозяйство с курами, коровами, и огородом. Со всем этим попробуй управься девчачьими руками. Приходилось нелегко. Но белоручками или вертихвостками мы не были. Мы с Симой обе после школы выучились на радисток и работали по специальности. Но работу по хозяйству никто с нас не снимал. Все крутились, как могли. И очень ждали маму.

Всё изменилось в тот день, когда началась страшная война, 22 июня 1941 года. Младшая, Томка, как раз выпускалась из школы. Гуляли, отдыхали, доживали последний мирный день, вместе со всей страной. А в полдень 22 числа мы узнали о страшную новость. Город изменился. Вчера ещё шумный, многоголосый, зелёный, живой, солнечный, он стих, посерел, и словно задержал дыхание. Выступление Вячеслава Молотова по радио передавали из уст в уста. Не все смогли услышать его лично. Но это страшное слово «Война» уже полетело от дома дому, раня сердца, и отбирая радость, надежду, детство, мечты. А где-то уже и жизни…

Но люди уже начали действовать. Они не могли долго медлить. Это, словно не дышать. А кислород необходим всему живому.

Наплакались, в глазах у всех был испуг и непонимание. Бабушка, ушла к куме. Все дела и заботы были отодвинуты на второй план. У той муж и сын уходили добровольцами. Хотела поддержать её. Всем было страшно.

— Не слушали меня, я ведь вам говорила, что немцы наши враги!

Проговорила я, видя, как копошится у секретера Сима.

— Ой, говорила... — отмахнулась, как от назойливой мухи старшая Серафима, даже не отвлекаясь от своих дел, — и что с того теперь-то?

— Погодь, Сима, а чем это ты там занята?

— Люсь, я в райвоенкомат пойду. Радисты точно нужны. Меня возьмут. Вот, документы свои собираю.

— Погоди, вместе пойдём. Мои тоже доставай.

— Не, тебя не возьмут, тебе нет восемнадцати!

— Ерунда, всего-то пятнадцать дней подождать. Пока дорога, учёба, там и дорасту.

Сима спорить не стала, знала, что меня не переубедить. Взяв документы, мы пошли на призывной пункт в райвоенкомат. Бабушку мы в известность не поставили. Мы же взрослые. Младшая тоже было увязалась с нами, но мы её обругали, что бабушку бросает одну, и что ребёнок она ещё, всего-то пятнадцать лет. После этого, ревущую, закрыли дома, спрятав её документы, чтобы не вздумала сбежать.

В военном комиссариате уже стояла очередь из мужчин. На нас, молоденьких девчат, они посмотрели взглядом старшего брата, отца или деда, в зависимости от их возраста:

— А вы тут что забыли?

Поглядел на нас сурово дядечка из очереди.

— Мы комсомолки, добровольцами пришли, — выступила вперед я, вскинув голову. Сима немного стушевалась, а моя боевитость вечно вылезала везде, где надо и не надо.

— Пусть мужчины воюют, а вам детей нянчить!

— Нет у нас детей, и не будет, пока враг на нашей Земле. И вам помочь надо, а мы радистки. Связь всегда нужна, а связисты — женщины!