Байки нашего села. Рассказки

Ангел творец

Ангел творец

Они были такие разные, эти двое.

Один, назовём его Гаврик, как и окликали его в кругу таких же Ангелов. Но ангельского в нашем понимании, в нём сейчас было крайне мало. Скорее, это была квинтэссенция любопытства и предвкушения. Он, словно радостный щенок, готов был начать перетаптываться от нетерпения узнать требуемое ему от приближающегося.

Второй из них источал растерянность, обескураженность и обречённую замкнутость. Это был старик. И по возрасту и по виду, и по тому, как он себя ощущал. Хотя, тут то как раз было большое допущение — он не был человеком. Уже. Станислав Александрович десять минут назад закончил свой земной путь и теперь плыл в потоке светового туманного ничтО или нЕчто, на встречу ожидающему, возвышающемуся впереди Ангелу. Он уже всё понял и осознал. Но понятнее от этого не было. Понял головой. Простите, мозгами... Душой! А вот принять, пока не успел.

Гаврик являлся молодым Творцом реальности. Это было его первое сопровождение души в воплощении, потому и был он так нетерпелив. Его распирало от желания узнать, как же душа опекаемого оценила все его старания и воплощение заботы о нём. Он стоял и ждал. Ждал, когда же душа приблизится и можно будет удовлетворить своё любопытство.

Но туман не спешил. Впереди у всех была вечность... К чему теперь суета и спешка... Сухой воздушный облачный поток стелился, занимая собой всё видимое пространство. Слегка поигрывая искрами озарений, улавливаемых и отражаемых от плана бытия, часть его очень медленно перемещала невесомую фигуру души того, кто был стариком.

И получалось так, что даже если бы этот древний старик двигался своими ногами, то даже старческое переваливание больных и неуверенно держащих бывшего человека конечностей, было бы намного стремительнее, нежели та непонятная субстанция, что затягивала эту судьбоносную встречу Гаврика и Станислава Александровича.

— Ну, как вам? — радостно выкрикнул Гаврик, не выдержавший пытки ожидания, когда до старика оставалось ещё добрых метров десять.

— А вы Бог? — удивился новоприставившийся такому молодому встречающему. — Где я? В раю?

— Да, нет. Что вы. — отмахнулся он от слов старика, — Я ваш Ангел, Гаврик. Скажите, вы же довольны?

— Чем?

— Ну, жизнью, она ведь у вас была красивая? Жена красавица, сыновья — богатыри! Дом, как ваша матушка мечтала, недалеко от той же деревни, где они жили. А березка, которую отец посадил, как вы родились, заметили, как она веточками была нижними всё время над скамейкой, чтобы комаров отгонять, когда сидишь на ней? А тропинка до речки, она же ровно три раза петляла, по числу сыновей ваших. Ставок у леска, каждый год разливался вровень, чтобы наполнялся ваш колодец. А небо какое, там же звёзды такой хоровод...

Пока из Гаврика плескались волнами новые и новые уточнения про красОты жизни с заложенными туда смыслами, старик всё же успел поравняться с Ангелом. Молча. Во взгляде было вселенское непонимание и ошеломление. Но вопрошающий это ещё не осознал. Он был в своих грёзах и красочных моментах. Так много было значимого для него. Он спешил. Он не хотел ждать. Он даже не понимал, что спросив, надо дать время на ответ. Он говорил и говорил. Только спустя какое-то время, смолк и обратил внимание на отсутствие реакции и ответов на его вопросы. Тогда Ангел сфокусировал свой взор на подопечном и удивился:

— А почему вы не отвечаете?

Старик вздохнул и пролепетал:

— Я не очень помню эти моменты.

— Кхм... — Гаврик поперхнулся. Улыбка застыла у него непонятной гримасой полуудивления — полуусмешки. Он не поверил в то, что услышал, — Вы... Это наверное, было для вас давно. А, я понимаю. Тогда... Вот, недавно, пять лет назад, вы с женой отмечали шестьдесят лет совместной жизни, я вам тогда такой рассвет воплотил! Помните? Вы же во дворе...

— Не помню, — пожал «плечами» уже не человек, привычки которого ещё остались.

— Да? Ну, ладно, — привычным человеческим жестом махнул рукой Гаврик, и взяв себя в руки решил продолжать, вспомнив про новое, — тогда, в прошлом месяце, вы на кладбище, на могилку жены шли, понятно, грустили по ней, а я вам руку кустами теребил, так, как жена щекотала, а потом, ветер тёплый ласкал лицо, как она любила шутя дохнуть...

— Не помню, — поник от напора Ангела старик, — я, задумался, наверное.

— Ну а плеск реки, буквально три дня назад, пение птиц, когда на балконе стояли на заре, как ваш старший свистел, когда вы ему свистульку вырезали...

— Не заметил, — совсем сник, как от обвинений, подопечный.

— А куда же вы смотрели? А облака, в форме головы коня вашего, и пятнышком у глаза... Или, аромат любимых цветов мамы... Грибы, на том месте, где дед вас учил...

Гаврика было уже почти не слыхать, голос его стихал, и только губы упрямо перечисляли новое и новое то, как он старался порадовать своего опекаемого. Старик тоже сник, если бы мог, и было чем, из его глаз бы потекли слёзы. И они текли, но только росчерками искристых молний по его душе, закручивая и закручивая его водоворотом сожалений.

Ангел уже не поднимал глаз, он тоже не плакал, не умел. Но, опущенные плечи и понурая голова, дёргающиеся произвольно, из стороны в сторону, крылья, говорили больше его слёз. Он в ошеломлении вскинул голову, и волосы его разметались, словно на ветру:

— Подождите, так чем же вы жили, если всё это прошло мимо вас?

— Дык... — Старик замолчал, но без ответа оставить не получалось, — Ну, сначала, я рос, учился жить, работать, — начал он речь тихо, словно оправдываясь, — потом, вырос и война, потом, работать надо было, семья была, жена. Потом, дети пошли. Их надо было поднимать, учить труду, людьми быть хорошими. Потом... Внуки пошли. Детям помогали, внуков растили. Город большой, некогда было по сторонам смотреть. Да и не знал я, куда смотреть надо. Работа такая, не зевай! После работы — по дому дела... Детей подняли с Любашей, внуков опять же растили.

К концу повествования голос его окреп и утвердился. Он ни о чём не сожалеет, и жизни своей рад.