Байроничная Дщерь

1. 2077 год.

2077 год.

      Старый человек в полумраке исследовал процесс умирания. Чувствовать себя в качестве подопытного было непривычно. Сам на живых людях – было дело, опыты ставил. Но считал их именно делом, не «грехом» или преступлением: всё законно, более того ─ чаще и  «по согласию».

      Так же ─ и свой собственный случай. Просто ─ дело.

      Умирать можно по-разному.

      Не было ни смирения, ни жажды последней победы в Гаеме Ценатовиче Цильниеве. Он умирал триумфатором, не видевшим смысла ещё как-то предсмертно самовыразиться в очередной победе или завыть в тоске.

     «Жалок ли я сейчас? ─ мелькнула мысль в отупевшем и сбоившем от чуждых телу препаратов анализаторе мозга. – «Единственный свидетель правды не скажет, если и захочет ответить».

     Думая, что улыбается, высоко приподнял верхнюю губу над зубными протезами. Нижняя осталась неподвижной. Этого он не заметил. Как не ощутил вытекший струйки слюны, ─  рот, казалось, был наждачно сух, откуда взяться влаге?

     С юности не знал смирения гордый дух. Хотя большую часть жизни его знали как покорного, тихого и застенчивого человека. Неконфликтную работящую  лошадку. При том слабосильную. Оно было и верно, но только пока дело не касалось его идей, его настоящей, затянувшейся более чем на полвека, работы. Тут была закрытая от всех зона мятежа, заносчивого  эгоцентризма. Так было всегда: и в студенчестве, и много позже, когда он числился, официально, смиренным престарелым младшим сотрудником (пусть и с двумя учеными степенями) какого-то липового фонда изучения общественного подсознания. Таким же внешне бесконфликтным ─ в любых других областях, ─ оставался он и позднее, когда, став профессором Махрово-Временной Академии, прославился и в политике и в истинно научной среде.

     Сейчас же полного доктора психо-временных, исторических, философских и физических наук, многих славных мест почетного профессора и академика, многочисленного лауреата премий по богословию, физике бесконечности суперсимметрий в окружающем нас лобачевском пространстве ментального бытия (новой области науки, позволившей обосновать в четких формулах возможность неизбежного и управляемого попадания духа человека в другие тела и даже миры после смерти), собственная смерть лишь интриговала. Пусть и общий массив неприятных ощущений был слишком велик.

     А ведь Гайме Ценатович Цильниев (имя, выбранное при переходе в новую веру, старого, данного при рождении, он и сам не вспоминал) был уже не только знаменитым профессором, основателем изучения новых для человечества систем познания, но и Епископом новой Веры, которая смела, наконец, к началу третьей четверти XXI века христианские заблуждения. Во всяком случае – в России, РФ, или, как её называли в этом обновленном мире – РПФ.*

     …Все свои блистательные триумфы академик, доктор наук и епископ Махрово-Времённой церкви уже успел успел получить, порой и вопреки воле тех, кто эти триумфы обычно раздает: власть имущих и самой жизни. – Когда, после долгих лет прозябания в забвении, на шестом десятке лет доказал физически и математически реальность попадания духа, точней, мозгового импульса, в заранее выбранное тело. Когда вместе со сгинувшими ныне коллегами нашел участок гиппокампа, ответственный за связь с… ─ Цильниев предпочитал называть это информационное поле «сферой Вернадского-Шардена», но многие его восточные последователи именовали её «Акаши», а западные – «Логос». А с помощью суперсимметрии, нашёл и локализовал эти, связанные с памятью индивидуальных людей, участки ноосферы.

     Когда установил, ─ частично экспериментально, частично  исторически и теологически обосновав, ─ что все великие, успешные люди прошлого – от Будды и шутника Сунь-Дзы и до Сталина, от Соломона до Моники Левински и Путина, ─  были интуитивными верующими в Махрово-Времённость. Даже теоретически высчитал, кто именно из последующих столетий мог попасть разумом в их тела, в их миры. Смиренные христиане же, идолопоклонники и верные мусульмане попадали в тела таких предков, что как-то изменить ход истории просто не могли, или даже не успевали, погибая от эпидемий или нашествий во младенчестве. Хотя, ─ точно установить не удалось, ─ часть из них, возможно, и оказывалась в фэнтезийных посмертных мирах их культов.

     Раньше-то порой бывало чуть обидно оттого, что слава и , главное понимание его мыслей,  пришли не по факту совершенного ранее открытия, а после шумихи от жесткой проверки спецслужбами (вот тогда-то и пошли основные эксперименты на людях, ─ впрочем, проф не считал себя соучастником преступления, у него самого болевых ощущений тогда хватало, таких, что  ─  что там эти неудобства умирания сейчас!). И после частично инспирированного дозволением свыше признания его трудов  научной и широкой общественностью». Сейчас обижаться было не на что.

      У Епископа официальной церкви державы и лауреата всех возможных наград (не считая западных политизированных, типа Динамитки, которые по-прежнему раздавали закостеневшие в невежестве люди Запада) просто не было поля для новых триумфов.

      Но и сил на какую-либо победу не было.

      Смерть от старости порой легка ─ у праведников, ─ но утомительна даже для них. «Пожалуй, если что стоящего и было у христианских еретиков, так это представление о смерти, как о самой важной в жизни работе» ─ отметил Гайме Ценатович.

      Точнее, подумал он не совсем так чеканно и афористично: болей не было, но не дающие страданиям тела в полной мере быть оцененными соответствующими отделами мозга, спазмолитики и анестетики из спрутьих щупалец капельницы, затрудняли ясность мышления. То ли и сами нейроны постарели, то ли сигналы теперь проходили медленнее.

       За будущее старый мудрец был почти спокоен: в углу спальни, превращенной в домашнюю палату, стояли огромный, обтянутый кожей скутум с бронзовой оковкой и умбоном, бронзовый гладиус и свинцовые «мариевские» дротики-пилумы с жалами, крепившимся к рукояткам на ослабленных гвоздях. С ними он и упражнялся лет пятнадцать, пока тело не предало, а слабость не довела до того, что он уже не мог водняться с постели. К тому же, его вскоре ждало обучение в новом доме и в лагере под Брундизием, – которое, на наработанную память, обязано было дать отличные результаты!