Байроничная Дщерь

+ + +

++

         Много диссертаций написано о том, что в предсмертный миг перед человеком проносится «вся его жизнь» или «родные и близкие лица». Гайме увидел перед собой лица давно забытые в их незначительности: постаревший Ксаны, молодой Ксаны, Лариски из библиотеки, Тамары с Канонерки, Васьки-Василисы, модельной Инги с Петроградки… других обиженных и забытых им девушек. Никаких жертв научных экспериментов к нему не явилось ─ не думал о них давно. Да и «обижены» те были ─  с полным пониманием им своей ответственности, целенаправленно, для пользы дела, а вот эти ─ случайно, по недомыслию. Может поэтому выплыли из забвения? Промелькнули короткими клипами, будто что-то говорили ─ губы шевелились. Какие молодые лица! Потом снова ─ лишенное примет возраста лицо жены.

      Крупным планом. Глаза в глаза.

     И ему, умирающему, не хватает сил отвести взгляд. Но на последнюю связную мысль, привчно-ёрническую, даже циническую, старика хватило:

    «Странная вещь – умирание! Толстой бы завернул о смирении и никчемности Ивана Ильича Холстомерова перед ложью социальной пропаганды о пользе больниц и людском сочувствии,  – после чего наорал бы на неразобравшую его почерк Софью и принял бы народного лекарства. Старина Хэм (оставшийся более молодым, чем Толстой) двинул бы о превознемогании, о последней победе – после чего вышиб бы себе мозги. Я же о бабах думаю, хэ-хэ. Собирающийся попасть в доктора Юнга аналитик сказал бы, что не хватало мне их в молодости – и был бы прав, хэээ..но скольких же я обидел без пользы ─ ни для себя, ни для нихххххх»

                            +                  +                   +

       ─Хээээ..иххххх,  ─ вот этот хрип напугал и Дарину. Тем паче что речевой анализатор  не способен был перевести последней мысли: его экран был серебристо и тёмно пуст.

         Она нажала еще ни разу не тронутую ею кнопочку «интенсивной реанимации», хотя понимала: бесполезно.

         С выступавшего над подушками лба потек целый ручей пота, глаза Цильниева распахнулись, на миг показавшись выпученными круглыми бусинами, как у жуткой куклы, но почти сразу ввалились обратно, утратив цвет, сменившийся игрушечным блеском. Румянец на щеках держался еще некоторое время после того, как отвисла челюсть, давая путь скопившейся во рту слюне на пододеяльник.

        Что-то мелодично зажурчало в «утке».

        ─ Наконец-то, старая ты самолюбивая сволочь… пусть тебе будет хорошо там, куда ты попадешь по делам своим, по вере своей… ─  опустошенно проговорила семидесяти (ой, да ладно, нет никого чтоб форсить да кокетничать!  ─ почти восьмидесятилетняя вот-вот!) старуха, а потом неожиданно для самой себя всхлипнула:

       ─ Папка! А и пусто же без тебя будет… Ты умел столько собой, любимым, заполнить, что другим дышать сложно становилось! Никого и ничего не слушал, но и сам говорил не всё! Ничего не говорил, если чувствовал, что человек «недостоин» беседы с тобой ─ это в тебе и те гэбэшники  лишь не надолго тогда отбили! И со мной! Старый ты эгоист – лишь на «свои» темы! Конечно, какие уж у меня темы ─ образование дал, от маленькой зарплаты отрывал по копейке. А что потом –то ─ думал?! ─ почти выкрикнула она.

        Чуть выждав, - не только, чтоб унять по-молодому забившееся старушечье сердце, не могла она простить отца ни за то, что исхитрился отнять у матери, ни за недостаток личного внимания в детстве и молодости.. да и сейчас тоже,  -  позже, чем могла бы, Дарина нажала кнопку, будившую сестер (которые еще оставались в усадьбе Цильниева), «светилу»-терапевта, геронтолога и личного онколога Старшего Лидера, Добрыню Никитича, да Сикария Симоновича Зелота, единственного, как ей казалось, с кем отец мог интересно для себя и даже для неё общаться последние месяцы про всякую мутную историю. Мама тоже приближалась к столетнему возрасту, но выпустят ли к ней туда? – а тайной (от отца и не только!) видеосвязи явно недостаточно.

        Только в этот момент упала вниз челюсть старика.

        Если бы Гайме Цильниев мог еще как-то осознать последнюю мысль, то в связном виде она прозвучала бы как-то так:

       «Даже и с Дариной-то нашей, не говорил я ни разу в жизни по-взрослому. Но скольких же я по молодости обидел! А тебя – тебя, по сути, просто растоптал и только внутренняя сила, осторожная, но бешеная гордость помогли тебе, Ксана, выдержать этот тщательно выстраиваемый мной ад для твоей молодости.»