Балет по понедельникам

Глава.3

Прошла неделя, вторая, третья. Мила балет не бросила. Мы сразу договорились, если будет совсем невмоготу, она мне честно скажет, и мы прекратим занятия. Но Мила молчала и… менялась. Она теперь часто задумывалась, и так по-взрослому, что меня это настораживало. Однажды я застал ее у зеркала. Я подозревал, что перемены в поведении и характере Милы связаны с уроками танца. Дочка не прихорашивалась, не примеряла новую заколку, или фенечку, а просто смотрела на себя. Очень серьезно.

Мила сократила занятия компьютером, каждый день стала повторять упражнения, которым учила Ольга Павловна и, наконец, попросила меня:

— Папа, ты не мог бы сделать мне палку у стены? Станок…

— Ты серьезно, Мила? — удивился я, — это тебе Ольга Павловна посоветовала?

— Нет, это я сама. И, если можно, чтобы и зеркало, как в классе.

Вот этому я поразился. Моя Мила и балет? Такого не просматривал, да и не желал. Берег ее, зарекался, что достаточно меня, на всю жизнь пораженного странной и неизлечимой болезнью под названием «театр». Но палку у зеркала поставил.

К концу ноября Мила уже твердо выучила позиции рук и ног, французские названия и произношение, основные движения и позы. В Интернете она теперь смотрела балетные сайты и видеоуроки, в основном Академии Русского Балета. Я часто смотрел вместе с ней и думал, что слово «академия», как нельзя более полно отражает суть. Сразу можно было отличить воспитанниц, даже младших классов, от девочек и мальчиков из прочих школ и студий, будь они хоть «кремлевскими», хоть «королевскими». Словно печать стояла на всех «вагановских».

Во время уроков танца я обычно оставался в школе и ждал в коридоре, но больше ни разу не заходил в балетный зал. Приглушенно, из-за закрытой двери мне слышны были отрывочные фразы аккомпанемента, вот еще один плюс — занятия шли под живой рояль. Концертмейстер казался мне слабым.

Не все пианисты становятся достойными балетного зала, кроме умения читать по нотам на уроке необходимо импровизировать. Концертмейстер хореографии должен знать все, что знает и профессиональный танцовщик — термины, позы и даже трудности, которые возникают при исполнении того или иного движения. И самое главное надо играть «под ногу» или «под руку», помогая танцу.

Пожилая пианистка в школе искусств ничего этого не знала и знать не желала, она играла подходящие отрывки с примитивными квадратными фразами. А ближе к Новому Году музыки на уроках совсем не стало. Недоумевая по этому поводу, я спросил Милу, когда она вышла из зала после очередного «немого» занятия.

— Почему вам никто не играл сегодня?

— Инесса Львовна заболела, уже третий раз ее нет, — отвечала дочь.

— Как же вы занимаетесь?

— Ольга Павловна считает.

— Понятно, — кивнул я. — Ты подожди меня, я сейчас, — и пошел в балетный класс.

Ольга Павловна стояла у рояля и заполняла журнал, который лежал на закрытой крышке.

— Здравствуйте, Ольга Павловна.

Она взглянула на меня, чуть нахмурилась, припоминая. Со дня первого урока мы не встречались.

— Здравствуйте, — Ольга Павловна все-таки вспомнила, — вы папа Милы?

— Да… и я… хотел поговорить с вами, — и я начал, но совсем не о концертмейстере, а про Милу. О том, как беспокоит меня ее увлеченность балетом.

— Беспокоит? — Ольга Павловна оставила журнал. — Вы пройдите в зал, — пригласила она.

Чтобы сделать это, надо было спуститься на три ступеньки вниз, приподнятая площадка-пандус, огороженная перилами, сходила в обе стороны лестницами. Рояль стоял в углу, сразу за площадкой и потому Ольга Павловна смотрела на меня снизу вверх.

— Спасибо, но я в уличной обуви, лучше тут.

— Хорошо, так говорите, вас беспокоит увлеченность Милы? Почему?

— Потому, что я слишком хорошо знаю, что такое театр, как легко заболеть мечтами о нем. Мила никогда не стремилась, она даже не представляет, что это такое.

— А вы?

Этого вопроса я не ожидал. Ольга Павловна годилась мне в дочери, моему старшему уже исполнилось двадцать пять, но ее строгий тон смутил меня. Как с провинившимся школьником разговаривает.

— При чем тут я?

— У Милы большие способности, если вы каким-то образом были связаны с театром и, возможно, с балетом, то не могли не заметить этого.

— С балетом связан был — да. А вот способностей Милы не замечал, у меня и мыслей не было, что она всерьез захочет танцевать. Мы пришли в студию, чтобы поправить осанку, думали раз в неделю и не больше, — признался я.

— Поправить осанку… то есть вы не думаете об ее хореографическом образовании?

— Ей двенадцать лет, поздновато начинать.

— Она уже начала, — Ольга Павловна подчеркнула слово «уже» и смотрела на меня в ожидании, что отвечу.

— Да, вероятно, это было опрометчиво с моей стороны, настаивать, чтобы она занималась.

— Насильно?!

— Нет, не совсем. Ей было все равно.

— Вот как… — Ольга Павловна перелистала журнал, просматривая записи, — Хорошо, вернее, как я понимаю — плохо. Вы недовольны тем, что девочка увлеклась балетом и хотите ее забрать?

— Нет, это исключено.

Прямые вопросы и некоторая жесткость Ольги Павловны все больше ставили меня в тупик. Её нежный облик совершенно не вязался с манерой общения.

— Я считаю, раз так, лучше забрать Милу сейчас, пока она не втянулась настолько, что ей трудно будет оставить балет. Вы можете не обратить внимания на мои слова, но, если придете на урок –поймете, о чем я. Вам надо посмотреть.

— Хорошо, Ольга Павловна, я обязательно приду. До свидания, извините, что отвлек.

За этим разговором я напрочь забыл, что собирался спросить о концертмейстере, но возвращаться было неудобно, к тому же и Мила ждала в вестибюле распаренная.

— Зачем ты ходил, папа?

— Хотел узнать про пианистку вашу, да забыл. Ольга Павловна приглашает меня на урок. Ты не будешь против, если я посмотрю следующее занятие?