Балет по понедельникам

Глава 7

Все чаще я стал ловить себя на том, что думаю об Ольге Павловне. Случалось, в городе, или за рулем, когда ехал в Питер, я вспоминал ее голос, взгляд, руки, чаще всего руки. Уроки хореографии стали необходимостью и для меня. Три раза в неделю я возвращался в тот мир, который долго и всецело владел мной. Балет…

Для меня уже не имел значения состав группы, я не замечал несовершенства девочек, смотрел только на Милу и Ольгу Павловну.

Новые вопросы рождались в процессе нашей работы и оставались без ответа. Вместе с тем, все яснее становилось главное — мы с Ольгой понимаем друг друга. И не потому, что говорим на одном и том же профессиональном языке, используя французские термины, а потому, что чувствуем и воспринимаем танец одинаково.

Между нами возникла и росла необычайная близость, определяемая не любовью, не дружбой, а творчеством. Особое, сильное и горячее влечение связывало меня и Ольгу Павловну все крепче. Мы даже не скрывали его друг от друга потому, что стыдиться нам было нечего.

Разговоры наши теперь часто выходили за рамки работы с классом. Ольга охотно рассказывала мне о себе, о своей семье, родителях, о том, как она пришла в балет. Но никогда не касалась того, что изменило ее жизнь после замужества. Избегала и разговоров о Мите, видно чувствовала, что я осуждаю его. Я был уверен — ей хочется поделиться со мной, возможно, спросить совета, но было очевидно, что Ольга установила для себя внутреннее «табу» и придерживалась его.

Только один раз она позволила себе воспоминания. Мы тогда сидели в перерыве и пили чай, уже не в буфете, где на нас начали коситься сотрудники школы, а в костюмерной под вешалкой с зачехленными сарафанами, туниками, шопенками. Ольга смеялась, когда рассказывала о первых ухаживаниях Мити.

— Он пропускал важные совещания, советы директоров, или что-то в этом роде, чтобы встретить меня после занятий в академии, а потом звонил отцу и оправдывался, как школьник. На Митю это совсем не похоже, он такой представительный, спокойный, а вот с отцом не умеет быть взрослым. Он вообще не всегда бывает взрослым, правда! Дома любит шалить, дурачиться. И он… очень добрый. Почему я рассказываю это вам? — она прижала ладони к разгоряченным щекам, а в глазах любовь!

Подумалось — если бы меня так полюбила женщина, да я бы для нее…

— Это потому, что вы меня понимаете, — продолжала Ольга Павловна, — на уроке, даже раньше, чем я скажу, вы прочитываете мою мысль. Может… и тут поймете. Странный вывод? Не знаю, как объяснить.

— Совсем не странный, понимание которое между нами возникает в классе, оно… более широкого профиля, — употребил я дурацкую казенную фразу. Мне, как и Ольге трудно было выразить чувства словами. И обстановка слишком интимная для такого разговора, лучше бы мы пошли в буфет. — Мне кажется, я объясняю еще более туманно, да?

Хотелось взять ее за руку. Ольга задумалась и медленно водила пальцами по ободку чашки. Заговорила отстраненно, словно для себя. И совсем о другом, продолжая какую-то свою мысль.

— Нет, я тоже так думаю. Если люди не понимают друг друга, то молчат, делают вид, что все хорошо, а живут, как чужие. А когда понимание есть — оно во всем. Даже в молчании. — Она стряхнула задумчивость и вернулась к нашему разговору. — Да! Даже в молчании, например, в вашем. Я давно догадалась, вы молчите, а ведь осуждаете меня, что я так… бросила балет… Предала. Но поймите, я ничего не знала о мире! Как бы невероятно это не звучало, но именно так и было. И ведь родилась и выросла в Петербурге, не в какой-то глухой деревне, а знала только академию: из дома на занятия, с занятий домой. Ничего больше. В академии немого уроков и станок, станок, станок. В старших классах станок и дуэтный танец, станок и характерный — вот такой и была моя жизнь. Я не думала о завтрашнем дне, о какой-то особенной славе, о сцене. Хотя нет, о сцене думала, но не ради славы — ради танца, жизни в нем. Я знала, что должно произойти — придет свобода владения техникой и я смогу выражать себя, не думая о трудностях. И я все точилась и точилась…

Это пришло перед выпускным спектаклем. Сразу, в один день. На большой сцене. Я приехала в театр, раньше генеральной репетиции. Задолго… Мне хотелось поскорее начать, нетерпение такое было. Я торопилась, когда переодевалась, завязывала каски. Хорошо помню это — стою на сцене еще не освещенной, пустой, передо мной черный провал оркестровой ямы и дальше зал. Точками светят дежурные фонари над дверями входов в партер, а ярусы темные. И все кажется гораздо больше, чем на самом деле. Сцена часто кажется больше, будто конца ей нет, бежишь, прыгаешь дальше, дальше… И вот… я услышала ЭТО внутри себя, вариацию Маши, музыку, которую я хорошо знала, и что-то еще. Оно вырастало из музыки, но выражалось иначе, — она на секунду замолчала, вскинула глаза, встретила мой взгляд и удостоверилась в понимании, тогда улыбнулась, кивнула и продолжала, — иначе, да, именно через движение, танец… Потом стало легко, так легко! И я уже никогда не теряла это. Даже теперь оно приходит, в последнее время часто, на уроках. Вы очень хорошо играете, с большим чувством. С вами легко. А с Митей — нет, он ничего этого не знает, а я не умею говорить с ним. Вам могу рассказать всё, а ему — нет. Не хочу помешать его делам, или… может боюсь, что посмеется. Он практичный человек, далекий от музыки, от театра.

— Но он любит вас, вероятно…

— Да, он меня любит, это я знаю точно.

Я сердился и беспричинно ревновал, не имея на это никакого права. Кто я такой, чтобы вмешиваться, чтобы осуждать Митю. И многим ли сам лучше него? Если бы я начал откровенничать с Ольгой о своей семейной жизни, то вряд ли она встала бы на мою сторону. Но я же не начну, зачем ей это? Нас не связывает ничего, кроме уроков хореографии.

— Жаль, что вы не даете мужу шанса понять вас, Ольга Павловна.

— Да, — согласилась она, — я ругаю себя за это, но изменить ничего не могу. Я очень люблю Митю, он мне дороже всего на свете. Вы не представляете, что со мной было в первое время, когда он стал ухаживать. И потом наше путешествие. Я весь этот незнакомый удивительный мир видела, как будто через него, его глазами. Ничего у меня не было от себя — только он. А потом мы вернулись и стали жить тут, в своем доме. Митя надолго уезжал, я оставалась одна. Загрустила. Пошла на эту работу, случайно узнала, что нет педагога, а потом приехала посмотреть зал и не смогла устоять. Только… это все самообман… балет предательства не прощает. Вот уже и не получается у меня многое, что давалось раньше с такой легкостью. Я не жалуюсь, все понимаю и винить мне некого, кроме себя самой, но эта моя тоска по танцу, скрытая от Мити — это ужасно, как будто я лгу ему, притворяюсь счастливой.