Балет по понедельникам

Глава 8

Ольга Павловна восстанавливала балетную технику быстро, решимость преодолевать — вот что помогало. Через два месяца она уже с легкостью выполняла экзерсис высшего уровня сложности, не удовлетворяясь хорошим добивалась идеального. Но даже войдя в прекрасную форму, она все еще не пыталась танцевать. Я понимал — боится. И все думал о ней.

Почему Ольга Павловна отказалась от своего внутреннего Я, от души танца? Ведь не из-за денег же, не ради красивой жизни с богатым Митей? Красивую жизнь и деньги она легко получила бы и сама, такую балерину ждало большое будущее. И окружающие ждали этого, а она… выходит разочаровала всех? Вот куда привела цепь моих размышлений. Не это ли сознание вины мешает ей теперь подняться? Кругом виновата и перед людьми, и перед собой, и перед Митей, с которым «невозможно говорить об этом потому, что он занят».

Но как она могла решить, что это не важно, довести отношения с мужем до такого? Если Митя любит, то всю ее, со всем, что в ней есть и должен понять, а если не любит — тогда мизинца ее он не стоит, а тем более — великой жертвы отречения от Танца. Поставила своего Митю, словно Бога на полку и молится в слезах и раскаянии. А ведь ни в чем не виновата, кроме любви.

Я жалел ее, и сердился, и ничем не мог помочь, только играть для нее. Тогда я нашел в Интернете ноты нескольких балетных адажио, в том числе «Жизель», приехал утром на час раньше и стал проигрывать клавир. Она вошла, замерла на ступенях, слушала, не сходила вниз. Я знал, она мысленно повторяет порядок и в пустом зале видит призрак танца. От нее зависело, оживет ли он.

После экзерсиса она сказала:

— На будущей неделе я, может быть, порепетирую с партнером. То адажио, которое вы играли, или нет… лучше па де-де из первого акта.

***

Этот день стал для нас особенным, хоть и начался он хмуро: с утренней февральской стужи, колючего снежка и порывистого ветра. Когда я ехал из города, то поземка так и крутилась, и тянулась по шоссе, волнами стелилась под колеса. Настроение было не рабочее, хотелось спать. Из-за долгого ожидания на железнодорожном переезде я опоздал и застал Ольгу уже готовой к уроку. На этот раз поверх черного балетного купальника на ней была надета воздушная белая юбка-шопенка.

Вместе с Ольгой Павловной в зале был молодой человек, вероятно, кто-то из ее сокурсников по академии. Они репетировали подход на верхнюю поддержку. Судя по тому, как Ольга разговаривала с партнером, отношения у них сохранились самые дружеские.

Она увидела меня, улыбнулась, кивнула, махнула рукой на мои извинения за опоздание и сказала.

— Зато мы хорошо разогрелись. Познакомьтесь — это Вадим. Он на целых два курса меня старше, так что в академии нам вместе танцевать не пришлось, зато на выпуске я с ним танцевала Щелкунчика.

— Очень приятно, — сказал я и протянул Вадиму руку, мы поздоровались.

Он показался мне скромным. Вероятно, несмотря на старшинство партнера, командовала в их дуэте именно Ольга, но и восхищалась Вадимом. Да и было чем. Я залюбовался силой и полетностью его прыжков на разминке.

— Вадик теперь премьер Михайловского театра. — произнесла Ольга с искренней радостью. — Он и на курсе лучшим был. Ну что же… вот мы и собрались вместе…

Я понял, что Ольге Павловне хочется поскорее начать репетицию. Нетерпение сквозило и в голосе, и во взгляде, и в нервном движении рук.

Да, я хорошо знал это «сценическое» состояние. Но как только раскрыл ноты и сыграл первые такты entree (*антре — выход танцовщиков перед па де де) — все изменилось. И волнение, и нетерпение исчезли, остался только танец. Он не был идеален. Ольга останавливалась, просила повторить, пробовала без музыки. Вариация у нее получалась, а дуэт — нет. Она все больше расстраивалась и сердилась, от этого выходило только хуже. Раньше, наверно, давалось без труда. Наконец, она произнесла вслух:

— Нет, бесполезно еще пробовать, теперь для меня это слишком сложно, я все забыла, на обводках валюсь… стала бояться воздушных поддержек, дыхания не хватает… Прости, Вадик, зря только сдернула тебя.

Она села на пол у стены, обхватила колени руками, опустила голову.

Вадим подошел, встал перед Ольгой, пытался успокоить.

— Ну, что ты сразу, Оля, и вообще — это я ошибаюсь, мы давно не репетировали, а это па де-де совсем мало еще тогда. Ты же помнишь…

— Я помню, — произнесла она задумчиво, — Да! Я все помню, — повторила гораздо тверже. Хорошо, тогда вот что… — Она поднялась, прошла по залу, встала на диагональ. Ольга не собиралась сдаваться. — Седьмой вальс, пожалуйста, — сказала она мне.

Вадим заулыбался, наверно, любил этот номер.

— Можно, — вполголоса произнесла Ольга. Этого было достаточно, я заиграл, прозвучали первые такты вальса.

Ольга и Вадим посмотрели друг на друга и… с этого момента началось настоящее! Столь неуловимым был миг перерождения, что я не сумел зафиксировать его — увидел только результат. Вот они приготовились, встали в позицию, и земное притяжение перестало властвовать над ними. Ольга и Вадим вышли в иную реальность, они больше не были раздельно «он» и «она», а стали единым целым. Обрели дуэтную легкость и плавность движений, отрешенность взглядов, обращенных друг к другу, особое красноречие и невинную чувственность балетных жестов.

Не было ни сцены, ни кулис, ни софитов, не было театральных костюмов, но ощущение театра, его великого и необъяснимого словом чуда наполнило наш репетиционный зал.

Примерно месяц мы, все трое, пребывали в репетиционной эйфории, потом к нам присоединилась Нинель Петровна — педагог-репетитор из театра, ее привозил Вадим. Теперь Ольга готовила с Вадимом несколько концертных номеров и задумывалась о партии Одетты-Одиллии.

— Не сейчас, не сразу, но ты можешь, это твоя партия, — твердила Нинель Петровна на каждом уроке, — в театр тебе надо вернуться, хочешь я с Дмитриевым поговорю, он сейчас в хороших отношениях с главным. — Ольга только отрицательно качала головой, а Нинель Петровна возмущалась, — какой тогда смысл во всем этом. Не понимаю!