Балет по понедельникам

Глава 9

Я забыл в балетном классе на рояле записную книжку. Спохватился только на железнодорожном переезде, а потому сначала завез Милу домой, а потом вернулся в школу. Времени было почти девять вечера, но вахтер сказал мне что Ольга Павловна ключ от балетного зала не сдавала и из школы вроде бы не уходила. Это показалось мне странным, обычно Ольга уезжала после занятий не задерживаясь, а Митя никогда не опаздывал. Может, забрала ключ с собой, а вахтер не заметил, как ушла. Тогда книжку выручу только послезавтра.

Я решил проверить, скинул одежду в гардеробе, переобулся, чтобы не следить — уборщица уже мыла полы, официально мы в школе работали до двадцати часов.

Нет, Ольга Павловна не уходила и не забирала ключ с собой — дверь в балетный зал была приоткрыта, из щели пробивался свет и был слышен сухой, дробный стук пуантов по деревянному полу. Это мог быть только па де бурре — мелкий скользящий шаг на пальцах. Именно он отрывает балерину от земли и превращает в сильфиду — дочь воздуха. И только он «звучит» так.

Я заглянул в зал. То, что я увидел, заставило меня позабыть о тактичности, войти без стука и смотреть, смотреть — не упуская ни малейшей детали. Скорее всего, если бы даже я и постучал, Ольга не заметила бы — настолько она отрешилась от внешнего мира, прислушиваясь к мелодии внутри себя. Эту же мелодию начал слышать и я. Ольга «пела» ее телом, каждым взмахом и вздохом рук. Она репетировала «Умирающего лебедя». И никогда, ни до этого не после, не видел я в этом концертном номере ничего подобного — полного, непередаваемого ничем, кроме движения, перевоплощения в птицу через классический танец.

Глядя на Ольгу, можно было понять всю гениальность Фокина-хореографа, который сумел вложить в канонизированную балетную речь образ лебедя. Я знал этот номер досконально, по шагам, в мельчайших подробностях, каждый жест и поворот головы. Но Ольга танцевала Лебедя по-своему. В ней не было точеного изящества Улановой или нарочитой угловатости Плисецкой. Ольга танцевала обессиленную, умирающую птицу. И весь танец был плачем, рыданием о невозможности взлететь. При этом хореография Фокина оставалась нетронутой, но я не замечал идеальной техники движений, танец Ольги невозможно было разобрать на «порядок». Я видел только Лебедя…

Ольга создавала это мастерством, а для меня, зрителя — значим был лишь образ.

Потрепанная репетиционная пачка, истоптанные бледно-розовые атласные каски с заштопанными носками не имели значения. Потому, что даже самый пышный костюм ничего не прибавил бы к этому танцу. Главным в нем было не внешнее, а душа балерины, выраженная в сущности птицы и душа эта стремилась соединиться с музыкой Сен-Санса.

Я спустился в класс, сел за рояль, подхватил мелодию с середины фразы. Ольга даже не взглянула на меня, она была сейчас слишком далеко — в мире Духа. Но музыка помогала ей. Томительная грустная мелодия. Вот она закончилась, истаяла дрожанием струн…

Ольга не поднималась из заключительной позы, так и оставалась неподвижной, руки мертвыми крыльями бессильно лежали на полу. Потом плечи Ольги Павловны вздрогнули. Я не сразу понял, что она беззвучно плачет и не подошел поднять. А когда понял — не успел потому, что дверь резко распахнулась и в зал бесцеремонно вломился незнакомый мужчина. В верхней одежде — кожаная куртка нараспашку, облепленная снегом уличная обувь. Без шапки, волосы в снегу… Потом я лучше рассмотрел его, а в первый момент — нет. Мне и не хотелось, появился он так не вовремя! Не задумываясь сбежал по лестнице и рванулся к Ольге. Пока я искал что сказать, он уже наклонился над ней, тронул за плечо.

— Оля, ты что? Ты плачешь?

Она подняла голову, села, быстро вытерла слезы, но глаза оставались красными, а лицо жалким, беспомощным — это выдавало. Она не справилась с собой, брови страдальчески надломились, голос пресекся рыданием.

— Потом Митя, потом, — невнятно произнесла она, — я дома тебе все расскажу. Мы поедем домой сейчас… я быстро… переоденусь.

Ольга встала Митя взял ее за руки, но она вырвалась и убежала. Пуанты жалобно простучали по полу, хлопнула дверь раздевалки. Мы с мужем Ольги Павловны остались один на один.

— Я в окно видел, как она танцевала, — сказал Митя

— Тогда ей и не придется ничего объяснять?

— Почему она молчала так долго?

— Она пыталась сделать выбор в пользу…

Я не сказал «любви» — это было бы нечестно по отношению к Ольге, обсуждать с Митей то, о чем она сама молчала. Даже если бы я произнес это, вряд ли мои слова оказались бы правдой, скорее полуправдой. Однажды она призналась мне: «Раньше я думала, что любить — это значит видеть мир глазами дорого тебе человека, все через него, а теперь поняла — нет, не так все! По-другому надо. Любить — это не Митю видеть во всем, а мир принимать через любовь к нему. Все, что вокруг: повседневность, природу, творчество, большое и малое, а для меня и работу, мои упражнения, экзерсис и образы… Аврора… Жизель… Одетта…. И делать это не для него, а для себя, чтобы любовь возрастала в самоуважении, чтобы я могла выразить ее и отдать ему. И я должна, нет, хочу, мне необходимо соединить танец и любовь, показать через нее все… Потому, что все принцы для меня — это он. Если бы Митя понял, то отпустил бы меня на сцену. Но я не знаю, как сказать ему, немая становлюсь! Он занят другим, он даже не видел, как я танцую. Увидел бы, так может, и сам понял… Если любит…»

— В пользу чего? — нетерпеливо переспросил Митя

— Я не могу ответить за нее, Дмитрий… простите, Ольга Павловна никогда не называла вас по отчеству.

— Николаевич… не важно, можно Дмитрий. Она… говорила с вами обо мне?!

— Иногда.

Теперь я хорошо рассмотрел его. Он не был похож на человека самовлюбленного и в облике не читалось того внутреннего снобистского презрения к окружающим, на какое часто провоцируют большие деньги. Да, несомненно Митя был уверенным в себе, но не самоуверенным. Открытое лицо, живые внимательные глаза, приятные не злые губы, но волевой подбородок, упрямые скулы — было ясно, что Дмитрий по природе своей лидер. При этом минуту назад он беспомощно стоял перед Ольгой, не решался дотронуться и не смог ее удержать.