Балкон для двоих. Под прицелом

Глава 13. Анна

Глаза слипаются. Слабость накатывает с каждой секундой.

Не спать!

Не сейчас.

Я достаю веник и совок из-под раковины. Осторожно, чтобы не издавать лишнего шума. Сметаю осколки стекла от лампы в углу коридора.

Ш-ш-ш.

Каждый шорох веника по полу отдаётся в висках. Мету медленно, тщательно. Это простое, посильное дело.

Успокаивает.

Здесь есть правила: собрать всё, не пораниться, выбросить в мусорное ведро. Я могу с этим справиться. Не хочу откладывать на завтра.

Когда проснусь, всё будет выглядеть как обычно. Словно и не было всего этого... И я больше не беспомощная жертва.

Смотрю на совок, полный хрустальных крошек. Они отражают слабый свет из кухни и на секунду снова кажутся чем-то красивым, новогодним.

Потом мозг напоминает: это от разбитой лампы. От того удара. От страха.

Я всегда пытаюсь увидеть хорошее. Даже в руинах собственной жизни.

Высыпаю осколки в ведро. Звонко брякают. По бокам в ведро ставлю старую газету — чтобы никто не порезался.

Я не могу контролировать прошлое или будущее. Но чистота и забота всё ещё мне подвластны.

Возвращаюсь в гостиную. Павел сидит на диване. Вернее, не сидит, а держится за его спинку, пытаясь найти положение, в котором рёбра будут болеть меньше. Он сбросил порванную футболку. На боку — огромный, страшный синяк, цветом от тёмно-лилового до жёлтого по краям.

Он дышит поверхностно, губы плотно сжаты.

— Нужно сменить повязку, — говорю я, не глядя ему в глаза. Аптечка здесь. Беру со стола новую стерильную салфетку, пластырь.

Он кивает. Молча откидывается на подушки, которые я заранее принесла с кровати из своей спальни. Диван превращается в подобие царской постели. Чистое бельё, тёплый плед сверху.

Я сажусь на краешек рядом с ним. Пальцы сами разматывают старый бинт. Повязка на виске присохла. Я беру флакон с хлоргексидином, смачиваю ватный диск.

— Щипнуть может.

— Я готов, — говорит он тихо.

Прикасаюсь.

Вижу, как напрягаются мышцы челюсти. Я быстро, но аккуратно обрабатываю ссадину, смывая запёкшуюся кровь.

Кожа вокруг горячая, воспалённая. Дышу осторожно, чтобы не напугать его своим волнением.

Прячу свои страхи поглубже. Сжимаю губы в тонкую линию.

Наношу мазь, прикладываю свежую салфетку.

— Держи, — протягиваю ему полоску от пластыря.

Он прижимает салфетку пальцем к виску. Мы не смотрим друг другу в лицо. Сосредоточены на деле. На этой простой задаче: зафиксировать повязку.

В этом молчаливом сотрудничестве рождается что-то новое. Робкое. И я незаметно перехожу на «ты».

Доверие? Нет. Слишком рано.

Нас объединяет понимание — мы оба пострадали. Мы оба здесь. И сейчас я — та, кто может помочь, позаботиться.

— Готово.

— Спасибо, — говорит он. В его голосе нет привычной хрипоты, только усталость.

Я молча встаю, уношу старые бинты. Иду на кухню. Достаю из холодильника кастрюлю с супом. Куриный.

Цежу бульон, разогреваю в маленькой кастрюльке.

Запах лука, моркови, укропа медленно заполняет кухню. Он пахнет обыденностью. Моей рутиной, домашним уютом, которого сейчас нет.

Готово.

Наливаю бульон в глубокую чашку. Кладу ложку. Несу Павлу.

— Вот. Лёгкое. Надо поесть. Тебе нужны силы для восстановления.

Он смотрит на чашку, потом на меня. Кажется, хочет отказаться, но голод сильнее. Он невольно сглатывает.

Тянется, берёт чашку обеими руками, как ребёнок, греется о её тепло. Пьёт маленькими глотками. Ложка не нужна.

Я вижу, как по его лицу разливается облегчение. Тело получает то, в чём нуждается: тепло, соль, заботу.

— Самый лучший бульон в мире, — выдыхает он, ставя пустую чашку на столик.

Я прячу улыбку, забираю посуду.

Андрей никогда меня не хвалил. «Это женская обязанность. Данность».

Когда возвращаюсь, Павел уже лежит, укрытый пледом до подбородка. Глаза закрыты. Кажется, спит.

Стою и смотрю на него. На этого, по сути, незнакомца, который сейчас спит на моём диване.

Он спас меня.

Чужой человек, но он здесь. И мне за него страшно. Не только потому, что он пострадал. А потому, что теперь он часть этой грязной истории.

Часть моего кошмара.

Я на цыпочках подхожу, поправляю плед. Моя рука на секунду замирает в воздухе, будто хочет проверить, не горячий ли он.

Не решаюсь прикоснуться.

Поворачиваюсь, крадусь в спальню. Ещё вечером я не хотела здесь спать. А теперь...

Здесь всё на своих местах. Кровать застелена. В воздухе отголоски моих духов.

Но я не могу.

Мысль о том, чтобы лечь в неё, прижаться к этим подушкам — поднимает волну неконтролируемой паники.

Усталость валит с ног. Но я ещё не сделала главного.

Иду в ванную.

Включаю свет. Вижу в зеркале своё лицо. Бледное, с синяками под глазами, с синяками на щеках.

Взгляд пустой.

Скидываю одежду в угол, ту самую пижаму, к которой прикасались чужие ладони. Больше никогда её не надену.

Лучше сжечь.

Открываю кран. Вода горячая, почти обжигает. Я становлюсь под душ. Струи воды бьют по голове, плечам.

Закрываю глаза и какое-то время просто стою, позволяя воде смыть всё: грязь, пот, ощущение шарящих по телу рук, тот металлический привкус страха, что засел во рту.

Стираю с кожи память о чужих прикосновениях. Вода шумит, заглушая всё. Это мой маленький водопад, смывающий ночь.

Мои невзгоды закручиваются в быстрый поток и исчезают в отверстии слива.

Моюсь долго и тщательно. Пока кожа не становится красной, почти до боли чистой.

Пахну свежестью. Приятный цветочный аромат действует успокаивающе.

Надеваю чистую, тёплую пижаму. Она пахнет стиральным порошком.

Слабое чувство удовлетворения разливается внутри.

Возвращаюсь в спальню. Останавливаюсь перед кроватью.

Это испытание.

Делаю глубокий вдох. Откидываю одеяло. Ложусь на самый край, лицом к двери.