Балкон на двоих

Пролог. Рогалик и пришелец

Ася, 5 лет

Мир пах земляникой и оконной краской. Мама красила раму на кухне и велела сидеть в комнате, но я всё равно пробралась на балкон - в мой личный космос, где можно трогать шершавые перила и смотреть, как ветер носит тополиный пух. Бабушка говорила, что пух - это души одуванчиков. Они летят искать новый дом. Мне было их жалко, потому что дома у них всё равно не будет. Прямо как у папы.

Я забралась на старый деревянный ящик из-под картошки и стала смотреть вниз, на муравейник двора. В ладошке я сжимала Рогалика - пластмассового стегозавра с облупленным носом. Папа подарил мне его на прошлый Новый год, когда ещё жил с нами. Я помню, как он держал меня на плечах, и я вешала на ёлку стеклянный шар, а Рогалик сидел у него в нагрудном кармане и тоже смотрел. Теперь папа уехал. Мама сказала - навсегда. Я ещё не до конца понимала, что значит «навсегда», но от этого слова внутри всё сжималось в тугой колючий комок.

Я прижала Рогалика к груди, и вдруг что-то случилось. Само. Я не хотела плакать, честно. Но слёзы полились сами, горячие и солёные, прямо на зелёную шершавую спинку. Я всхлипнула, потом ещё раз, а потом уже не могла остановиться. Рыдания вырывались откуда-то из живота, толкались в горле, и я раскачивалась на ящике, ничего не видя перед собой.

Не знаю, сколько это длилось. Может, минуту. Может, целую вечность. А потом сквозь вату в ушах пробился звук. Шорох. Справа.

Я замерла.

Шорох повторился, а потом тонкий, но уверенный голос сказал:

- Эй. Ты чего ревёшь?

Я вскинула голову. На соседнем балконе стоял мальчишка. Босиком, в растянутой майке с чужого плеча, с разбитой коленкой, залепленной зелёнкой. Волосы светлые, почти белые, торчат в разные стороны, как у одуванчика. Он смотрел на меня через решётчатую перегородку - прилип лицом к железным прутьям и хмурился. Не зло, а как-то... внимательно. Слишком по-взрослому для такого маленького пацана.

Я не ответила. Просто смотрела на него, всё ещё всхлипывая, и не понимала, откуда он взялся. В соседней квартире раньше жила баба Нюра, и дети у неё не приезжали. Может, внук?

- Потеряла чего? - спросил он и вздохнул, как усталый взрослый. - Или сломала?

Я помотала головой. Слова застряли в горле вместе с солёным комом. Мальчишка переступил с ноги на ногу, почесал разбитую коленку и вдруг сказал:

- Подожди.

И исчез. Только топот босых пяток по линолеуму - туда, вглубь чужой квартиры. Я осталась стоять на ящике, всё ещё прижимая Рогалика к груди. Сердце стучало быстро-быстро, как у пойманного воробья. Мне стало страшно. Вдруг он позовёт взрослых? Вдруг меня заругают, что я вышла на балкон без спросу?

Но он вернулся. Быстро. Я услышала топот, потом шорох, и его голос раздался совсем близко - он тоже залез на какой-то ящик, чтобы быть выше.

- На. Держи.

Сквозь прутья перегородки просунулась чумазая ладошка, а в ней лежал... динозавр. Тоже пластмассовый, но другой. Оранжевый тираннозавр с открытой пастью, в которой застыли мелкие белые зубы. Он был чуть крупнее моего Рогалика и явно старый - краска на боках облупилась, а хвост кто-то пытался приклеить обратно синей изолентой.

- Это Тирекс, - сказал мальчишка. - Он злой, но только на вид. Он у меня давно, мне уже не нужен, а ты можешь играть.

Я смотрела на оранжевого динозавра и не двигалась. Он что - мне? Просто так?

- Бери, не бойся, - он тряхнул рукой, и тираннозавр закачался в воздухе. - Он не кусается. У него пасть не закрывается, видишь? Сломанная. Но зато он громко рычит, если нажать вот здесь, на пузе.

И он нажал. Тираннозавр издал жалобный скрип - видимо, когда-то там был рык, но батарейка села, и теперь получалось только «кр-р-р-пщщщ».

Я хихикнула. Не удержалась. Просто этот звук был такой глупый, такой смешной, что плакать сразу расхотелось. Мальчишка тоже заулыбался - широко, щербато, без одного переднего зуба.

- Вот! - сказал он победно. - А ты ревела. Он смешной, да? Можешь оставить себе. У меня ещё трицератопс есть и птеродактиль, но птеродактиля мама выкинула, потому что он в суп упал.

Я протянула руку и взяла Тирекса. Он был тёплый - наверное, лежал на солнце. А может, мальчишка согрел его в кулаке. Я посмотрела на свой подарок, потом на незнакомого пацана и прошептала:

- Спасибо.

Он пожал плечами и отвернулся, будто ему было неловко. Будто он не знал, что делать с чужой благодарностью.

- Не реви больше, - буркнул он, глядя куда-то в сторону. - На балконе не ревут. Балкон - это место такое. Здесь надо в звёзды смотреть. Или в небо. Или динозавров спасать.

Он сказал это так просто, так уверенно, что я сразу поверила. Балкон - это место, где динозавров спасают. И людей, наверное, тоже.

Я не знала его имени. Не знала, надолго ли он к бабе Нюре и увижу ли я его снова. Но когда я сползла с ящика и вернулась в комнату, в одной руке у меня был зелёный стегозавр Рогалик, а в другой - оранжевый тираннозавр Тирекс со сломанной пастью. Смешной и тёплый. Подаренный мальчиком с соседнего балкона.

Вечером мама спросила, откуда у меня вторая игрушка.

- Мальчик дал, - честно ответила я.

Мама нахмурилась, повертела Тирекса в руках, хотела что-то сказать, но потом передумала. Только вздохнула и поставила динозавра на подоконник.

- Ладно, - сказала она. - Пусть живёт.

Тирекс остался жить на подоконнике, а через три дня мы с мамой переехали в новую квартиру - ту самую, на пятом этаже, с балконом, который станет моим убежищем на долгие годы. И мальчика с разбитой коленкой я больше не видела.

Прошли годы. Двенадцать лет. Я выросла, разучилась верить в шепот одуванчиков и забыла, что когда-то меня спасли от слез оранжевым динозавром. Я больше не помнила его лица. Только смешной скрипучий рык иногда снился по ночам - как далекое эхо из детства, в котором всё ещё было возможно.

Но однажды мама, разбирая антресоли, нашла коробку с моими старыми игрушками. И выудила оттуда пластмассового тираннозавра с облупленными боками и хвостом на синей изоленте.